Кроме того, прожив полжизни в стольном городе, она прекрасно помнила, как преображается любая женщина, когда на нее с преклонением направлены мужские глаза, и необязательно то должен быть любимый. Даже и от посторонних, но восторженных взглядов женщина, пусть самая некрасивая, хорошеет, в силу входит, а наряд ей в том подспорье.

Во-вторых, одетая соответствующим образом Арина своим примером немало помогла бы Анне отесывать девиц.

Тут, правда, таилась опасность, что кое-кто из девчонок посчитает такой пример недостижимым, махнет рукой и даже не подумает стараться, но старшая наставница рассчитывала на дружелюбный характер своей помощницы и ее умение найти подход к любой из воспитанниц. А уж Анну-младшую, Марию да Прасковью скорее останавливать придется, а не подхлестывать.

В-третьих, Анна не забывала о том, что отроки назавтра уходили в свой первый поход, и намеревалась устроить им достойные проводы, чтобы запомнились на всю жизнь, а в будущем явились примером для подражания. В строящейся крепости пока что родилось очень мало своих традиций – не воинских, а общих, объединяющих все еще невеликое население. Вот боярыня и озаботилась созданием основы для нового обычая, потому что слепо перенять ратнинский не получалось. Там каждого воина семья провожала, род, а здесь мальчишки от родителей оторваны, их семья – Академия, и получалось, что сами они друг другу приходились братьями, девицы – сестрами, а наставники – вместо отцов. Оно, конечно, пока что это больше в задумках существовало, но начинать-то когда-нибудь надо.

Было еще и в-четвертых: как всякая хорошая портниха, Анна просто любила свое дело и наслаждалась, когда представлялась возможность, а пуще того – необходимость отдаться ему, не отвлекаясь ни на что другое. Хоть домашние никогда не препятствовали этому занятию, а свекровь так и вовсе Анну окончательно признала своей, когда, уже после рождения внучек, получила в подарок специально для нее сшитую праздничную рубаху с тонкой вышивкой, а все-таки мужи посмеивались снисходительно, когда Анна с головой уходила в шитье.

Разве что один Лавр понимал ее. Стоило же ей однажды заикнуться Фролу, что для нее ткани так же близки и дороги, как для мужей их железки, так он ее не только оборвал – на смех поднял, дескать, нашла что сравнивать, воинскую справу и тряпки какие-то. А сам-то мог часами сидеть, начищая доспех, выглаживая свой меч или даже и вовсе разговаривая с ним – и не считал это зазорным. Да и с одеждой иной раз как дите малое капризничал: под горячую руку мог в лицо бросить приготовленную ему рубаху да обругать, дескать, вышивала без души, не глянется ему, и вообще…

Анна оборвала неприятное воспоминание, возвращаясь к насущной заботе.