Для окружающих она всегда была непреклонна, уверена в себе, ни слезинки не проронила: нельзя показывать детям, как ей страшно и горько. Вот и держалась, хотя порой от усталости на ходу засыпала. Чего ей это стоило, никто не понимал, разве только батюшка Корней… И Лавр. Понял тогда и пожалел, утешил. Ее или себя? Ей-то от него тогда даже и не телесная близость нужна была – порой и не чувствовала ничего от усталости – а только поддержка да душевное тепло.

А Таня и не замечала ничего, даже сделать ничего не пыталась. Как приняли ее в семью, так она и успокоилась – с прочими ратнинскими бабами орешки щелкала, у колодца языком чесала, словно тут и родилась. Свекровь даже поначалу Анне вторую сноху в пример ставила – покорна, трудолюбива, слова лишнего не скажет, с соседками дружна, хлопотлива… Таких в Ратном в каждом дворе хватало, вот и она довольна, что ничем от новых односельчан не отличается, стремилась быть как все.

В том-то и дело, что как все! Но Лисовины-то от прочих отличались! Вот и Лавру особенную надо, такую, чтоб дух захватывало. Как он на жену смотрел, как возле нее первое время крутился – не мог надышаться да нарадоваться! Анна их любви поначалу завидовала и думала порой: кабы муж на нее хоть разочек ТАК посмотрел – все бы горести вмиг забыла! Потому и батюшка Корней смилостивился, принял Татьяну, хоть страшно вспомнить, как бушевал, когда Лавр с Фролом и Андреем привезли ему такой «подарок» – неделю грозился выгнать. А потом… а что потом было? Да ничего…

Однажды Анна случайно подглядела, как Лавр с Таней на заднем дворе сумерничали, обнявшись, будто были не мужем с женой, а возлюбленными. Как он тогда говорил! Гусиную дорогу отыскал на небе, сказывал, что его душа по той дороге летела к Танюше, как птица на юг, что мечтает только об одном, чтобы и после смерти они с ней там на небе встретились… Анна и представить себе не могла, что муж, воин ТАК говорить может… А Татьяна тогда, помнится, зевнула, шлепнула по лбу да что-то брякнула, вроде как спать хочется и комары вот заели. Да еще курица рябая что-то на яйцах долго сидит, надо завтра поглядеть – не болтуны ли… Вот и проморгала свою любовь… и не поняла даже, что она делала не так. Сможет ли через столько лет вернуть потерянное? Бог весть.

Следующее утро началось с истошных воплей Сучка. Ничего особо удивительного в этом не было: старшина плотницкой артели всегда высказывался громко, не выбирая выражений, и на все упреки Анны ответствовал, не смущаясь:

– Дык, матушка-боярыня, дело наше такое, плотницкое… оно не токмо топор острый любит, но и слово острое. Никак без него.

В этот раз, однако, Сучок хватил через край: ругался прямо под окнами девичьей, причем с кем ругался – непонятно, ибо ответов на его скороговорку не было слышно.