И ведь правда, сказка оказалась похожей на жизнь, но так это все вышло у сына неожиданно…

– Чудище!.. Ой, не могу… ха-ха-ха… раскол… расколдовала… Ха-ха-ха… ой, Мишаня, ну, скажешь же… ха-ха-ха!..

– Ну, вот и хорошо, вот и ладно! – Мишка тоже разулыбался и, подражая гуслярам-сказителям, продекламировал нараспев. – «Сказка – ложь, да в ней намек, э-э… красным девицам – урок».

– Ну, нет, – Анна, словно девица на посиделках, махнула на сына рукой, – тут ты пальцем в небо попал, Мишаня.

– Это почему же? – опешил сын.

– Да потому, что на первый взгляд оно вроде бы и так, а на самом-то деле Арина никакого чудовища не то что не расколдовывала, а и не видела даже, – покачала головой боярыня. – Это мы все, скудоумные, только то, что поверху, замечали, а она сразу же в душу ему заглянула и добра молодца там узрела.

– Ну, так это еще лучше. Значит, она нам всем глаза раскрыла, не его, а нас расколдовала. Так я пойду, матушка?

– Ступай, выдумщик, – Анна еще раз утерла слезы. – Чудище, тоже мне… краше которого нет.

Мишка поднялся, с хитрой ухмылкой поклонился матери и потопал к казарме, напевая под нос что-то непонятное:

А Анна, глядя вслед уходящему сыну, совершенно неожиданно подумала:

Вроде бы и разговор удачно сложился, но тревога не отпускала боярыню, да и не про все с сыном поговоришь. Конечно, если куньевских по разным местам развести, в лисовиновской усадьбе тише станет, но покоя все равно не дождёшься, потому что корень всех бед – сама Татьяна. Анна никогда ее понять не могла: вроде бы и добрая она, и заботливая, и работящая, но…словно сама себе какой-то круг очертила и из него – ни ногой. Все, что положено, делала исправно, а больше – ни-ни. Когда погиб Фрол, могла бы стать большухой, но сама не рвалась на себя эту обузу брать. Вот только бабы у колодца почему-то принялись жалеть Таню – бедненькая, обиженная и обделенная… а та и не подтверждала, и не отказывалась.

У Анны и в мыслях не было винить в этом сноху, тем более что хозяйкой та была хорошей, матерью – лучше и не придумаешь, как наседка с детьми носилась, а что в большухи не стремилась – так не каждому Богом даны желание и умение властвовать. Да и не до того Татьяне было – болела вечно. То по-женски животом маялась, то после выкидыша голова у нее плыла, в глазах темнело. И ведь не вина ее в том, а беда: свою немощь она переживала тяжело, чувствовала себя виноватой и перед всеми будто заискивала. Но как-то так получалось, что опять за все семейные несчастья бабы у колодца жалели младшую сноху – Анна не позволяла себе киснуть, да и бабью жалость не принимала, ибо не столько сочувствие в ней было, сколько любопытство, а порой и откровенное злорадство тех, кто раньше лисовиновским бабам завидовал.