Колыванов встал, потащился за Мариной, руки к ней протягивал, как нищий за милостыней. Альберт с Альбертовной шипели из угла, как две змеи. Я тоже упрашивала ее… И ведь понимала, что все это зря, напрасно мы с Валентином унижаемся, а все равно продолжала. Кулибаба, кажется, молчала, а Пахомова говорила громко, словно радио включили, прямо-таки вещала, что у нее есть грамоты, она не позволит, она заслуженный работник сельского хозяйства, отмечена премиями и медалями… – Беломестова вздохнула и добавила негромко: – Хотя какой она заслуженный. Марина слушала нас, слушала.

А потом ей, видно, все это надоело. Она решила заканчивать праздник. Отодвинулась на два шага, смотрит на нас, как продавщица в винно-водочном на колдырей, выстроившихся поутру в очередь, и брезгливо цедит: все, хватит ныть, пошли вон, наш цирк закрывается. Колыванов аж затрясся. «Цирк? – переспрашивает. – Цирк?» Я не удержалась, кричу: «А мы что тебе, клоуны?» Марина захохотала во все горло, словно я действительно отмочила смешную шутку. Смех у нее пронзительный, от него как будто глохнешь. А она сквозь смех выговаривает: «Да какие вы клоуны! Вы опилки». Опилки, Машенька, понимаешь?

Полина Ильинична опять помолчала.

– Не знаю, кто из нас первый ее ударил, – сказала она наконец. – Если бы она не сказала про опилки, ничего не случилось бы. Клянусь тебе, не случилось бы!

Она умоляюще взглянула на Машу, словно та могла отпустить ей грехи.

Маша молчала. Она представляла, как это было: семь человек в комнате, среди них рыжая женщина – циничная, веселая, глумливая. Она хохочет; она придумала отличную шутку напоследок! Ей удалось щелкнуть их по носу, сразу всех.

Она как злой ребенок, которому доставляет удовольствие кривляться, глядя на заплаканные лица остальных детей.

Она так ясно увидела эту картину, словно сама была среди них. Актриса и массовка. Понимала ли Марина, чем обернется для остальных ее решение запустить в садок с карасями двух голодных щук? О да! Она осознанно убивала Таволгу. Сначала Марина просто открыла ворота для чужаков. Но этого ей оказалось недостаточно, и она сдала им крепость.

– Я потом думала – чем мы ее обидели? – При звуках надтреснутого голоса Полины Ильиничны Маша вздрогнула.

 – Со мной, допустим, все понятно. Послушать Марину, так я ее всячески притесняла. С Бутковыми – ну, предположим, что-то неосторожно ляпнули. Эти могли. Но вот Валентин, или Тамара, или Кулибаба – они-то чем перед ней провинились? И знаешь, что я думаю… Марине нужно было чувствовать себя пупом земли. Для Тамары она была, считай, пустое место, балаболка и бездельница. Кулибаба – та вообще сама по себе, ей не до наших игр в царя на горе. Колыванов к ней покровительственно относился.