Маша последовала ее примеру, молясь про себя, чтобы это был ритуал для усиления откровенности, а не допинг для снятия страха, перед тем как застрелить человека.

«Спокойно, спокойно, – ободряюще шепнул Макар. – Не торопи ее. Сделай паузу».

Маша молча ждала.

– Марина была уже выпивши, когда мы пришли, – сказала Беломестова. Она смотрела в окно за Машиной спиной. – Глаза блестят, улыбочка такая… вроде бы невинная, а присмотришься – рот кривой. Она всегда кривила рот, когда собиралась что-нибудь эдакое выкинуть. Ну, на этот раз она сама себя превзошла. Разлили водочку, все подняли стопки, и тут Марина объявляет, что у нее для нас новость.

Новость! – с силой повторила Полина Ильинична. – «Я, – говорит, – продаю дом и уезжаю от вас к чертовой матери! Уже все решено, покупатели найдены!» Мы зашумели: как? что? Кто здесь будет жить? А Марина нам в ответ: «Да вы их знаете, встречались уже». Она договорилась продать дом своим приятелям, Корниловым. Тем паршивцам, которые приезжали к ней в гости. Преподнесла нам это известие на блюдечке, оглядела нас – наслаждалась, ей-богу! Каждой секундой наслаждалась! – ну, говорит, за мой скорый отъезд! Опрокинула стопку. А мы не пьем, стоим, молчим… Остолбенели. Никто такого не ожидал.

Беломестова вновь разлила по рюмкам настойку."

"– Когда до нас дошло, что она собирается сделать, заговорили все сразу. Кто-то уговаривал ее остаться, кто-то хихикал и подмигивал, мол, отлично ты решила нас разыграть… У меня и мыслей о розыгрыше не было. Я сразу поняла, что она это всерьез. «Зачем же, – говорю, – ты хочешь оставить нам в наследство после себя таких дрянных соседей? Подожди немного, не торопись, подыщем нормальных покупателей! От Корниловых будет беда, ты это и сама знаешь лучше меня».

Вразумить ее хотела, дура такая.

Тут Марина подбоченилась, усмехнулась мне в лицо. «Агитаторша, а агитаторша! – это она меня, значит, так называла за глаза, а тут решила больше не таиться. – С чего ты взяла, что я собираюсь тебе жизнь облегчить? Ты хотела власти – на, жри полной ложкой, только не подавись». А какой власти! Машенька, я тут колочусь, чтобы всем было хорошо, одного выслушай, с другим договорись, третьему не дай повздорить с четвертым… Господи, да я ведь Марину не пускала в старосты, потому что в гробу она видала управлять Таволгой, она и не умела ничего, и не хотела, разве я не понимала этого! Из нее только зависть лезла: у кого-то есть, а у меня нету, значит, надо отобрать, присвоить!

Ладно, агитаторшей она меня хлестнула по мордасам, как мокрой тряпкой.

Я замолчала. Опешила, признаться. Столько в ней было ярости, что даже страшно стало. Колыванов за меня заступился. «Зачем ты так, Мариша?» Они вообще-то были в хороших отношениях. Даже когда Марину заносило, он ей все спускал с рук.