— Оля, Оля, посмотри на меня, Оля!!!

Орал он, как ему казалось, в полное горло, и трепал ее за волосы, плечи, хватал за руки, пытаясь привести в чувство. Оля не реагировала. Это он тоже помнит. Раскачивалась из стороны в сторону, вздрагивала от его прикосновений. Но взгляд ее оставался безжизненным, мертвым. Она даже не понимала, что это он — Сашка Богданов — ее любовник, друг, духовный наставник, если хотите. Она не узнавала его.

Тогда он схватил ее руки, закатал рукава толстой шерстяной кофты и тщательно осмотрел вены. На обеих руках следы от инъекций. Ее чем-то кололи.

Все это время ее накачивали какой-то дрянью. Поэтому она его не узнает и совершенно ни на что не реагирует.

— Сволочь! — принялся он тогда орать, задрав голову к динамику под потолком. — Сволочь! Что тебе надо?! Что мы тебе сделали?!

В динамике странно хрустнуло, хрюкнуло, и помещение заполнилось странным лающим смехом. Саша мог поклясться, что узнал этот смех. Он даже, помнится, встал на ноги, вытаращился на динамик и через мгновение изумленно просипел:

— Ты-ы?

Потом…

Что было потом?! Темнота, да. Снова выключился свет. Следом лязг открываемой двери, какая-то возня, сильный удар под дых.

Он на какое-то время отключился, а когда пришел в себя, то обнаружил, что его волокут за ноги куда-то. Голова подскакивала на неровном полу, больно ударяясь о бетонные плиты. Волокли недолго. Где-то швырнули, следом сильный укус в плечо. Инъекция, сообразил он. И все! Потом полный провал. Ни призраков, ни сновидений, ничего.

Он умер, наверное! Потому что не помнил, чтобы мылся, а его тело здорово пахло. Не помнил, чтобы чистил зубы. И не брился точно. А его щеки гладкие, без щетины.

И главное, у него ничего не болит и не чешется, а такого быть не может. Последние перед провалом дни каждое его движение приносило ему страдания.

Он умер, оттого ему так хорошо. И если ему так хорошо, то, возможно, он в раю. Саша осторожно приоткрыл глаза. Взгляд тут же уперся в громадный пролет окна, за которым серело банальное осеннее небо. Этого не могло быть! Если бы он умер, серые облака он бы наблюдал сверху. Так ведь? И шторы совершенно обычные на окнах, земные — темно-зеленый тяжелый шелк с позолотой. И сам он не бестелесный дух, а из плоти и крови, как ни крути.

И в туалет ему приспичило жуть как.

Саша потянулся с хрустом, невероятно радуясь тому, что жив, что ему хорошо, что все его тело откликается на раннее утро, ниже живота все напряглось и сладко ныло. Он решил, что потом станет задаваться вопросами: где он и почему ему так хорошо после того, как было очень, очень плохо. Откинул невероятно легкое пушистое одеяло в белоснежном пододеяльнике, вскочил на ноги и неожиданно пошатнулся.

Нет, все же слабость какая-то присутствовала.