Она, шепча что-то, бормотала и раскачивалась на стуле вперед-назад.

А когда я оказался в камере, вцепился пальцами в решетку и стукнулся о нее лбом. Я долго думал. Очень. Об Ахмете, его любви к маме, отце.

Поднял голову и уставился бездумным взглядом вперед. Как мама оба раза получила доступ к ружью, которое всегда хранилось под замком? Убийство Ахмета я списал на халатность отца, который не подумал, что ружье может снова исчезнуть, а убийство Аслана? Тогда оно хранилось в сейфе…

* * *

Изолятор временного содержания

Несколько дней спустя

— Итак, — следователь сидит напротив, наклоняет голову и смотрит с интересом. — Экспертиза выявила на ружье ваши отпечатки, Ахмета Айдарова и вашей матери.

Подметил, что про отца он ничего не сказал.

— И? Я уже сказал, что убил его я, — пожимаю плечами, уже подустал от бесконечно повторяющихся одинаковых допросов.

— А мы так не думаем, — усмехается. — По результатам криминалистов, исследованию ружья и отверстия во лбу Айдарова, стрелял человек маленького роста. Знаете, ростом с вашу мать.

От этих слов непроизвольно дергаюсь.

— Мою мать не трожьте, — вырывается у меня, шиплю сквозь зубы. — Она женщина, хранительница очага, не способна на такое.

— Да-да, — улыбается следователь. — Мы с ней уже беседовали. Как и с другими женщинами, которые, судя по словам охраны, сидели по комнатам, и только она вышла во двор. Интересно зачем? Ваша мать свято убеждена, что позор смывается кровью. Интересное утверждение для мирной женщины, не находите? И мотив у нее имеется.

Стискиваю челюсти. Не припомню, чтобы она когда-нибудь так говорила. Это было скорее кредо моего отца. Рамазана.

— Вы получили чистосердечное признание, — говорю твердо, глядя в глаза настырному следователю. — Закрывайте дело.

— Это не ваше дело, Юсупов, когда и что нам закрывать, — смотрит на меня внимательно и наклоняется вперед. — В поднятых из архива делах восьмилетней давности и так слишком много неразберихи. Мне плевать, как там у вас решались вопросы, но сейчас дела перепоручены мне. Есть веские основания для эксгумации тел. И я докопаюсь до истины. Если вы покрываете женщину своего рода, я понимаю, для вашего народа это норма, но мы здесь руководствуемся фактами. Никто не посадит невиновного в тюрьму.

— Я виновен, — выдаю сквозь стиснутые зубы. А потом, понимая, что больше шанса может не представиться, спрашиваю то, что не дает покоя: — Я могу узнать, кто сообщил о выстреле в доме?

— Что вы имеете в виду, Юсупов? Хотите поменять показания?

Молчу, давая понять, что слов назад не заберу, и следователь отвечает:

— Звонок был анонимный. Больше я вам ничего не скажу. Разве что отвечу взаимностью на откровенность. Так кто же спустил курок?

Откидываюсь на спинку жестяного стула и отворачиваюсь, закрывая рот на замок.