Стараюсь часто и глубоко дышать, чтобы прогнать слезы.

— Молчи, девочка моя, — чуть строго, но с теплотой говорит она. — На родине сейчас шум поднялся. Вся правда всплыла, отныне наш род не изгои. Дома Юсуповых и Ахметовых разнесли в щепки, стекла выбили, что-то и вовсе подожгли. Хода им больше нет домой.

При этих словах я должна чувствовать злорадство и удовлетворение, но ощущаю лишь горький привкус справедливости, который не находит отклика в моем сердце. Таковы люди, их мнение меняется с такой скоростью, что они готовы накинуться на любого, где будут доказательства чужой вины. И насколько они правдивы, мало кто задумывается.

— Ты знаешь, — перешла тетя Зулиха на шепот. — В доме Ахмета нашли вещи Малики, даже заколки. Приезжали следователи, расспрашивали тут всех. Я бы и сама поехала, рассказала бы им всё, что знала, но здоровье в последнее время пошаливает.

Тетя давно живет в соседнем городе, недалеко, но в то же время отдельно. Не хотела жить в старом доме после смерти моего брата.

— Я знала, что Аслан не виноват, — шепчу, ощущая, как по щеке скатывается одинокая слезинка.

Наступает тишина. Слышно только наше дыхание.

— Это был твой план, дочка? Родители твои испытают наконец покой.

Я молчу, мне нечего сказать. Всё это воля Аллаха.

— Они отреклись от меня, — прошептала, чувствуя, как в горле встает ком.

— Приезжай ко мне. Я одна, за мной присмотр нужен, — никак не прокомментировала решение моих родителей. Знает, это табу, не подлежит обсуждению.

Я выдыхаю, чувствуя, как в душе расцветает цветок надежды. Чувство, что отныне у меня будет дом, кажется прочным якорем, который отныне удерживает меня на плаву.

Глава 27

Изолятор временного содержания

Тагира

— Они провели эксгумацию тел Малики и Аслана, — плачет мама, сидя напротив меня в комнате для свиданий.

Киваю, смиренно прикрывая глаза.

Что ж, настало время всем ответить за свои деяния. Но всю вину я возьму на себя, что бы ни показала экспертиза. Встал, намереваясь закончить нашу встречу, но в последний момент замер. Всё это время гнал от себя эти мысли прочь, но обманывать больше себя невозможно.

— В тот день, когда Малика умерла, ты заваривала ей чай. Такие же травы, как те, что ты дала Наиле, — кивнул на ее руки, намекая, что она нечиста.

Мама даже не глянула на меня, только смотрела в прострации на стену.

— На всё воля Аллаха, — глухо прошептала.

И я прикрыл глаза, чувствуя, как внутри умерла надежда. Встал, развернулся и…"

"— Я не хотела… — материнский всхлип, который больше не трогает, не держит меня на плаву. — Я так ее любила, но он так настаивал… Не верил мне…

Обернулся, желая задать ей вопросы, но дернулся так, что охранник зарычал, а затем ударил дубинкой по спине, выпроваживая к выходу. И сколько бы я ни кричал, до мамы достучаться не смог.