Но чучело почему-то не исчезло в тот же миг. Оно дрожало, мигало и дергалось, но не уходило.

– Я вабщета к этому, как его. К следачку вашему.

– К кому? – Курбатов наклонился.

– Ну. К следователю, ета. Значить.

– К какому следователю? Фамилия?

– Петров… – Чучело запнулось от волнения и тут же коротко нервно рассмеялось. – Ага. Петровский, ета. Ну, тут застрелили когда одного. Так я там был, ета. Кирьяном меня звать. Ну, короче, Кириченко, ета. Свидетель. Так я туда… А там ваш, этот. Седой. Не пускает. А я документ дома оставил. На телевизоре, ета. А он не пускает…

И вот тут Курбатов вспомнил. Пошелестел папками и – нашел. По делу Курлова проходил свидетелем некий бомж. Фамилия, фамилия… Может, и Кириченко. Не в этом дело. Свидетель был единственный. Один. Вот это самое чучело.

– А что у тебя за дело к Петровскому? – спросил Александр Петрович. – Вспомнил что-нибудь новенькое?

– Ну… – в раздумье произнес Кириченко. – Типа.

– Он тебя вызывал? Повестка есть?

– Не так чтобы… – Чучело смутилось. – Ета. Вообще-то нет.

Курбатов посмотрел на него.

– Хорошо. Пойдем.

Степану Ванычу, сидевшему на вахте, важняк только коротко кивнул: это со мной. Кириченко бросил через плечо:

– Ну, понял, дед?

– Это кто из нас еще дед… – проворчал Ваныч.

– Последняя дверь, видишь? – Курбатов нацелил бомжа в нужном направлении. – Давай, топай.

И тот потопал, шелестя новенькой, еще негнущейся курткой… И зашел в кабинет к Петровскому.

* * *– Короче, что тебе надо? Я тебя вызывал? Нет. Тогда чего пришел? Что-то новое вспомнил?

Денис старался говорить спокойно, хотя было заметно, что он скрывает бушующие внутри чувства. И это не было раздражение, вызванное внезапным визитом бомжа-доходяги из Первомайского парка. Кстати, сейчас он не казался немощным доходягой – обычный мужик, далеко не старый. Отмыть его, постричь, причесать, наодеколонить, приодеть в костюмчик – и в «Белом Замке» его не отличить от других посетителей. И сидит он не так, как сидят бомжи, – уверенно и по-хозяйски. И смотрит, хотя и не совсем прямо, но только наполовину искоса, – как трусливый свидетель на очной ставке, решившийся все же изобличить своего визави. Поэтому чувство, которое испытывал Денис, было чувством сильного беспокойства, чтобы не признаваться себе в том, что это был страх."

"– Вспомнить пока не вспомнил, но вспоминаю… Там под фонарем все видать было…

– Опять старая песня? Чего тебе надо?

– Справку мне выпиши…те. С подписью, печатью, как положено…

– Какую справку?

– Такую. Ментам, дворникам и вообще всем. Чтоб меня не трогали… Не гнали отовсюду… И пускали погреться, если совсем холодно…

– Ты что, офонарел?! – заорал Денис.