Меня же привел всесильный его сиятельство. Ну?.. Сдавайся, я в более выгодном положении даже с учетом того, что я заговорщица и агент жандармерии, и того, что у меня полная комната шмоток, о которых мечтают в любом приличном публичном доме.

— Паршивка, — выдавила Анастасия и отвернулась. — Если ты сболтнешь, я тебя прикончу.

— Договорились, — улыбнулась я, поднялась и вышла. О да, козочка, мы молодцы, а что она говорила по поводу сластей?

— Она считает, что дядя присылал мне капиталы, — Софья картинно закатила глаза. — Пять целковых в месяц. Это совсем немного, если ты хочешь знать.

Да, кому-то сто тысяч за недельный тур в Турцию — очень дешево, кому-то неподъемная сумма. Сытый голодного не разумеет, все так, все так.

Я разобрала вещи, прибралась в комнате, чтобы горничная не слишком хозяйничала с утра, съела уже остывший, но относительно вкусный ужин. Спала я прекрасно, без снов, без пробуждений, и когда утром открыла глаза, заслышав в коридоре шаги и звон посуды, не поняла, что же не так. Я села, потерла лицо, откликнулась на стук горничной и позволила занести в комнату завтрак, а потом…

— Козочка? — позвала я, холодея, когда за горничной закрылась дверь.

Нескольких сумасшедших дней мне хватило, чтобы сжиться с кем-то в моей голове, но теперь Софьи не было. Я не чувствовала ее, не слышала, как будто все это время она не существовала — или существовала только в моем воображении.

Нет-нет-нет. Без нее мне конец. Без нее я не справлюсь. Я привыкла к ней, я ее полюбила, черт побери. Она единственный близкий мне здесь человек.

— Софья!..

Глава семнадцатая

В этом мире, странном, диком, непонятном мире, с которым мне так трудно смириться — но придется, ведь я все еще хочу жить — был один неоспоримый плюс.

Мне не грозили потери. Их на мою долю выпало слишком — мать, отец, брат, муж, который пусть перестал быть мужем, но остался хорошим, верным другом. Я мерзла, голодала, ужасалась, впадала в ярость, но точно знала, что больше никогда не переживу то кошмарное чувство, когда одним словом из тебя выбивают жизнь.

Но я заблуждалась.

— Софья!..

Она ведь теперь это я. Или наоборот. Страх одиночества оказался липким, удушливым, мутным. И я в нем тонула.

— Софья!..

— Доброе утро. Зачем так кричать?

Я думала, что оглохла от счастья, услышав знакомый щебет, сонный и чуть раздраженный, но нет, я расслышала, как кто-то стучит.

— Софья Ильинична! Все хорошо с вами, милая?

Я утерла с щек слезы. Я еще могу плакать? Потеря, которая не произошла.

— Все хорошо, Каролина Францевна! Мне приснился кошмар.

Эта глупая сплетница не поймет, что я проснулась давно, и черт с ней. Черт с ними со всеми. Софья что-то бурчала, и она, вернувшаяся ко мне, меня занимала больше, чем Штаубе, шаркающая под дверью. Моя козочка, моя девочка.