Но потом я вспоминала месяц ада и слезы навернулись на глаза.

Мы прошли в мой старый кабинет.

От кабинета были только стены и те выглядели иначе. Глянцевые отражения. Зеркальное панно на противоположной от окна стенке. Новая мебель, кожаная, вся белая. С краю, вдоль стены, в упаковке стояла большая вывеска. Новая. Она переливалась серебром.

— Что это? — спросила я, прикусив губы и обнимая себя руками."

"— То, что ты так давно хотела, — Альберт разжал руки и подошел к вывеске, убрал с неё упаковочную плёнку, и я увидела на серебре черные глянцевые буквы. «Серебро» и чуть мельче внизу «студия женской эстетики». — Ты же хотела, чтобы не просто там какой-то салон был. Ты же хотела новый уровень. Вот…

Альберт разогнулся и развел руки в стороны. Я неверяще покачала головой. А слезы все же потекли.

— Ты хотела, но это означало, что ради ремонта надо было либо остановить работу салона, либо переехать. А тут как раз все сложилось так, что я и подумать не мог насколько ты быстро все решишь. И ты съехала, а я быстрее запустил рабочих, чтобы пока у нас все непонятно хоть ремонт успеть сделать…

Альберт переступил с ноги на ногу.

— Я не знал точно захочешь ли ты такой ремонт и спросить не мог, потому что ты из своей ракушки не выбиралась. Да и не до этого было. Но я кидал наброски того, что ты мне говорила и вот когда представилась возможность, я просто начал ремонт. Думал, что тебе понравится. Хотя бы просто пока твой кабинет. Не знаю, может быть сейчас ты захочешь что-то иное. Но пока ребята здесь еще есть время все исправить или изменить.

Альберт говорил и сам мялся. Как будто его смущало то, что он должен объяснять мне все.

Я прикусывала губы и рассматривала все новое. И не понимала почему наряду со своей заботой муж мог быть таким жестоким.

— Здесь красиво… — сказала я скованным петлями веревок голосом. — Очень красиво. Мрамор…

— Я очень переживал, что тебе может не понравиться… — признался смущенно и растеряно муж.

— Но ты выкинул мои вещи отсюда…

Глава 44

И Альберт весь побагровел. Он запрокинул голову к потолку и взвыл:

— Да твою мать! — рявкнул он. — Лер, черт возьми, ну почему ты не можешь просто сказать, спасибо родной, это очень круто! Почему ты блин в каждую ложку мёда херачишь бочку дегтя!

— Потому что ты не оставил мне выбора, — горько сказала я и привалилась плечом о стену.

— Да у меня твои чертовы счета на оплату электроэнергии. В подсобке в кабинете стоят в коробках! — заорал Альберт, и я кивнула. Слишком безжизненно и слишком обречено. Он ничего не понимал. Он не чувствовал за собой вину. Он думал, что делал только лучше, но мою боль не исцелить его подарками.

Я за этот месяц в аду пережила и страх смерти, и горечь расставания, и боль предательства.

Альберт выпил меня до дна.