И именно печенье с предсказанием в своё время привело её из Нью-Йорка в Дьявольскую Яму, штат Вашингтон.

Ищите надежду там, где воздух солёный, а скалы крутые.

Она любила этот грёбанный город, потому что думала, что это её судьба — начать здесь жизнь. Интересно, сгорбившись в цыганской повозке или трясясь над своим бильярдным шаром с восьмёркой, она когда-нибудь понимала, что этот город станет смертью и для неё.

Следующим опускают моего отца. На его гроб накинута пурпурная вуаль, а сверху сложены его зеленые с золотом одеяния. Снова начинаются рыдания, громче, чем в случае с мамой. Я поднимаюсь на ноги и поворачиваюсь к морю, чувствуя, как каждая пара глаз Висконти прожигает мне спину.

Я знаю, о чём они все думают. Смерть моего отца знаменует новую эру для Коза Ностры, и она начинается с меня.

Нового Капо Дьявольской Ямы.

Когда я смотрю на рыбацкие лодки и грузовые суда, покачивающиеся на волнах внизу, я понимаю, что чувствую на себе и другие взгляды. Я поворачиваю голову направо, мой взгляд простирается через кладбище на другую сторону небольшой дороги, где на автобусной остановке толпится народ.

Моя челюсть сжимается.

Грёбаные местные жители. Одни сидят на скамейке, другие прислонились к телефонной будке, скрестив руки. Все смотрят, как моих родителей опускают в землю, и, судя по их взглядам и яркой одежде, никто из них не пришел выразить своё почтение."

"Я встречаюсь взглядом с пожилым мужчиной. Его лицо обветренное и изможденное, как и у всех рабочих, которые всю жизнь боролись со стихией в порту внизу. На нём кирпично-красное пальто и желтый шарф, и через несколько мгновений он растягивает губы в дерьмовой ухмылке.

Мой отец всегда говорил, что мой характер отличается от характера моих братьев. Их гнев горит медленно, как свеча, и его легко погасить, тогда как мой подобен фейерверку. Подожги мой фитиль, и я взорвусь через несколько секунд, не задумываясь о непоправимом ущербе, который я причиню. Ты порочен, сынок.

Отличная черта для Капо.

Нет.

— Анджело, убери, блять, пистолет, — шипит мне на ухо дядя Альберто, внезапно появляясь рядом со мной.

Я даже не помню, как вытащил его из-за пояса, не говоря уже о том, чтобы направить на самодовольного ублюдка через дорогу. Но теперь толпа разбегается, как потревоженная стая голубей, выкрикивая панические слова, которые теряются в шуме разбивающихся волн и ветра.

Я оглядываюсь назад. Епископ Франциск замолчал, женщины Висконти перестали рыдать, и все смотрят на меня либо с сочувствием, либо с гневом, либо в замешательстве. Все, кроме Рафа и Габа, чьи руки лежат над пистолетами на поясах. Раф ловит мой взгляд и слегка качает головой.

Не лучшая идея, брат.