Смотрим так, словно мира вокруг не существует, хотя он есть, и он… жесток…

Проведя языком по губам, говорю:

— Я подумаю.

Кирилл смеется.

Я вижу его улыбку впервые с того дня, как он предложил мне это кольцо в первый раз. С того дня, когда чуть не потеряла его навсегда, и мое сердце ноет от счастья, ведь я сказала правду — я счастлива!"

"А он…

Он чешет пальцами короткий ежик своих волос. Снова смеется и трясет головой.

— Окей, ты меня уделала, — замечает с огнем в глазах.

Ответить мне мешает дверной колокольчик, который звенит как раз в тот момент, когда открываю рот, а вслед за звоном следует оглушительный плач Леона.

Он зовет маму, сидя на руках у Андрея.

Метнувшись к ним, стираю со щеки собственную слезу.

— Его будто перещелкнуло, — сообщает Андрей, вручая мне нашего с Кириллом сына. — Реально, требовать он умеет.

Смеюсь.

Андрей тоже смеется. И ерошит рукой волосы, бросая взгляд на своего друга. Тот не возражает, когда ему во второй раз предлагают коляску. Общими усилиями они усаживают в нее Кирилла, после чего Андрей хлопает крышкой багажника.

Кирилл ловит мой взгляд, словно ожидает реакции, но прежде, чем мое подсознание хоть как-то успевает на эту картину откликнуться, Андрей берется за ручки и разгоняет коляску на бегу, отправляя ее катиться вперед по расчищенному до асфальта тротуару, к воротам.

— Ты больной?! — рычит Кирилл, хватаясь за колеса и тормозя.

— Расслабься, — советует его друг. — Дай пошалить…

— Отвали от меня…

Несмотря на то, что эта шалость взрывоопасная, взрыва не происходит.

Может быть, дело в том, что я погорячилась, обвинив Кирилла в том, что он себя не принял, а может, дело в тех самых перепадах настроения, но я слышу смех.

Они смеются оба, и продолжают дурачиться всю дорогу до подъезда.

Мое сердце колотится, когда попадаем в квартиру. Из-за сложностей, которые возникают на каждом шагу, из-за понимания, что все это действительно непросто, и мне одной со всем этим никогда не справиться.

Кирилл слишком крупный мужчина, для меня особенно.

Мы сможем справиться только вместе, и это я читаю в его глазах, когда их оставляет веселье.

Я проклинаю себя за то, что слишком суечусь. Слишком кричаще стараюсь не обращать внимания на чертыхания и возню.

Он видит это.

Видит и ничего не говорит, словно дает мне время привыкнуть к тому, с чем сам успел научиться жить.

Андрей проводит у нас остаток дня. Приносит из машины спортивную сумку — это все, что у Кирилла есть с собой. Помогает ему принять душ, пока я готовлю ужин.

Я суечусь, суечусь, суечусь…

Разбиваю тарелку, роняю нож, задеваю стоящие рядом с диваном костыли. Грохочу, как неповоротливая дура!

Боясь того, что хотя бы на секунду Кирилл Мельник может почувствовать себя неуютно или еще как-то не так. И это он тоже видит.

Видит и молчит.