Это что-то совершенно новое!

Это сумасшествие…

Мой всхлип пролетает над столом, как порыв сквозняка.

Дергаю за молнию на куртке, чтобы расстегнуть.

Мне жарко.

Стол вздрагивает, когда, задев его бедром, делаю короткий шаг вперед.

Расправив плечи и спину, Кирилл раскрывает для меня руки, и мне хватает мига, чтобы снова увидеть в его глазах влажный блеск.

Его руки порывисто стискивают мою талию под курткой.

Став между его колен, опутываю руками шею и покрываю поцелуями колючее, запрокинутое ко мне лицо.

Кирилл вжимает меня в свою грудь. С такой силой, что я жмурюсь. Высвободив из-под моей куртки руку, кладет ее мне на затылок и с силой давит. Грубо, нетерпеливо. Обрушивается на мои губы своими, как голодный дикарь.

Кажется, за все время нашего знакомства он не целовал меня так бесцеремонно и без тормозов, и у меня, как у глупой девчонки, подгибаются колени.

От близости его тела тоже. От его запаха. Его запах чистый, не хранящий в себе болезненных воспоминаний. Больницы, лекарств. Его язык врывается в мой рот, губы жадно мнут мои. У меня кружится голова, я даже не пытаюсь бороться с этим напором, просто сдаюсь…

— Моя бесстрашная девочка… — шепчет, зажав в кулаке край кофты у меня на спине.

— Нет… — всхлипнув, прикладываю к его губам пальцы. — Мне не страшно! — говорю горячо, посмотрев в его глаза. — Я счастлива. Ни один мужчина мне тебя не заменит. Ни один не будет тобой. Ни один человек не будет…

— Это максимализм… — отвечает хрипло. — Мы ведь уже взрослые.

— Нет… когда ты так меня целуешь…

Уголок его приоткрытых губ дергается. Через секунду взгляд становится прямым и осмысленным, а слова звучат отрывисто:

— Знаешь, я не буду спорить. Я эгоистичен. Меня устраивает твой максимализм, конкурент из меня все равно теперь хуевый…

— Замолчи… — снова прикладываю пальцы к его губам.

Подушечки щекочет улыбка.

Какой бы тяжестью не лежал на душе этот вопрос, но я все же его задаю:

— Ты будешь ходить?

Прикрыв глаза, Кирилл делает глубокий вдох и отвечает:

— У меня есть отличный врач и программа реабилитации на четыре ближайших года. И надежда на то, что я не сломаюсь.

В груди давит.

Голос тоже сдавленный, когда тихо спрашиваю:

— Может быть, пришло время опереться на близких?

— Может быть… — вскидывает на меня глаза. — вот так урок, да?

— Не худший из вариантов… — цитирую его собственные слова.

Снова кривая усмешка.

Отстранившись, он моргает и быстро проводит тыльной стороной ладони под носом. Роется в кармане, хмуря брови, отчего на лбу возникает морщинка.

— Как насчет этого урока? — спрашивает, протянув мне раскрытую ладонь с лежащим на ней кольцом.

Закусив губу, смотрю на так хорошо знакомый мне ободок, терзаясь бесконечные секунды.

Мы смотрим друг другу в глаза.