— Поедете с нами, Инга Арнольдовна?

Иван отцепил от Степановой шеи ручки-веточки и немедленно заныл:

— Вот было бы здорово, Инга Арнольдовна! Ну пожалуйста, ну поедемте! Помните, как мы в прошлый раз ездили?! Ведь было же здорово, правда?

— Правда, — согласилась Инга Арнольдовна.

Ей ни капельки не было неловко, и все происходящее нисколько ее не смущало. Ей было весело, уютно и легко, как будто все давным-давно определилось и встало на свои места и осталось только сообщить хорошую новость Ивану, который — конечно же! — придет в восторг. И еще ее очень развлекала почти обморочная растерянность Павла Степанова.

Как будто почувствовав ее настроение, он вдруг пристально на нее взглянул и сказал внушительно:

— Ну вот что. Пойдемте-ка в китайский ресторан. Здесь за углом, совсем рядом. И Ивану погулять не вредно, вы сами сказали, Инга Арнольдовна…

Против китайского ресторана никто не возражал, хотя Ингеборга немного огорчилась. Ей было непонятно, почему ему хочется увести ее из своего дома. Опять пируэты и заходы или на этот раз что-то другое? Нежелание сдаваться? Страх, что попался? Сожаление? Раскаяние?

Она и предположить не могла, что от нереальности происходящего в его жизни у Павла Степанова даже заболела голова. Головная боль, его вечный спутник и враг, по-змеиному вплыла в висок и с наслаждением укусила в первый раз.

Эта рождественская картинка — женщина, с которой у него все так хорошо сложилось, и его сын, веселый и счастливый, только что вернувшийся с праздника, на его собственной кухне, где тепло и вкусно пахнет, и горит неутомительный легкий свет, и сияют глянцевыми боками яблоки в плетеной корзине, и осторожно крадется по черной полированной стойке рыжий фарфоровый кот, и распахнутая книга валяется на диване, и лоснится в переливающейся вазочке малиновый джем — была для Павла Степанова так же неуместна, чужда и кратковременно, как снег в мае.

И самое-самое главное — картинка не могла иметь к нему никакого отношения.

Он заглянул в чужое окошко, только и всего. Или нет. Он по ошибке забрел в чью-то чужую жизнь. Вовсе не его ждали в этой теплой и светлой кухне. Вовсе не он сделал всех такими счастливыми, и, пока еще никто не догадался об ошибке, он должен был обязательно предпринять что-то, куда-то уйти и увести их, разрушить фарфоровую сусальную иллюзию, поверить в которую было так соблазнительно просто.

На улице было влажно и холодно. Снег — вполне реально зимний, а вовсе никакой не майский — лежал на лавочках и деревьях, машины выплескивали с шоссе серую массу, как будто грязную мыльную пену. Иван первым делом слепил снежок и метнул его в ближайшее дерево. Снежок прилип к стволу с мокрым чавканьем.

— Красота какая! — восхитился Иван.