— Мы даже до дивана не дотянули, — проговорил он хвастливо.

— Не дотянули, — кивнула Ингеборга. Ее дыхание щекотало ему подмышку. — Ну и ну.

Очень осторожно он подсунул руку ей под щеку, приподнял ее голову и заглянул в глаза. Ничего страшного для себя он не увидел в этих глазах, только ласковое, удовлетворенное горячее веселье.

— Ты что? — спросила она и облизнула пересохшие губы.

Она хочет пить, а он лежит тут, как болван, на полу и не делает ни одного движения, чтобы напоить ее!..

Он вытащил руку — Ингеборга посмотрела с удивлением — и торопливо поднялся. Достал с полки высокий пивной стакан и полез в холодильник.

— Тебе боржоми или простой воды?

— Мне все равно. — Подтянув колени, она с трудом села прямо в середину тряпичной кучи, на которой все время лежала спиной, и огляделась, словно опасаясь увидеть какие-нибудь невосстановимые разрушения.

Странное дело, но никаких особенных разрушений не было.

Один из стульев валялся на боку под столом, и Ингеборга, как ни старалась, так и не смогла вспомнить, что именно они делали, когда уронили этот стул. Посреди гладкой черной поверхности обеденного стола лежал один носок, белый с коричневыми коровами, привезенный в прошлом году из Цюриха, где Ингеборга проводила отпуск. Носки были куплены в деревенской лавчонке, и мать, помнится, долго и неодобрительно недоумевала — такие вещи она не могла воспринимать даже как шутку."

"Почему-то при виде этого одинокого носка с коровами на полированном черном столе Ингеборге стало очень стыдно.

Она вскочила и сдернула носок. И посмотрела на кучу одежды, валявшейся на полу.

Неужели это ее одежда?! Ее и Павла Степанова?! Неужели это она только что занималась любовью с таким самозабвением, что не помнит, как носок попал на стол, куда и как пропали ее джинсы, джемпер, лифчик, и что это за безобразная куча одежды на полу?!

— На. — Соучастник преступления подошел сзади, обнял ее и сунул ей в руку стакан. Сам он выпил два или три, поняв, что умирает от жажды, только когда увидел, как холодная вода льется из бутылки в стеклянное нутро стакана.

Она быстро и жадно выпила и попросила смущенно:

— Паш, давай унесем куда-нибудь эту кучу. Я ее стесняюсь. Или давай оденемся, что ли?

Но на это Павел Степанов был совершенно не согласен.

— Вот одеваться мы точно не будем, — сказал он внушительно. Нагнулся и разом сгреб в охапку все вещи. — Я это унесу, а ты можешь открыть воду в ванной.

Она посмотрела ему вслед.

Если бы он не нервничал так сильно, возможно, она сделала бы вид, что не придает «эпизоду» никакого значения. Но он нервничал как-то странно и неуместно для человека тридцати восьми лет от роду, имеющего в жизненном ранце за плечами свидетельство о разводе и восьмилетнего сына.