Все стало легко, только он еще не знал об этом. — Павлик! — повторила она, потянулась и укусила его за запястье.

Вид у него стал такой растерянный, что она едва удержалась, чтобы не расхохотаться во все горло.

Господи, как все замечательно! Все просто прекрасно! Она даже представить себе не могла, что все сложится так хорошо.

Только нужно немедленно сообщить ему об этом, иначе дело кончится разрывом сердца или чем-то в этом духе.

«Потом найду его жену и прикончу, — пообещала себе Ингеборга, — причем не сразу, а в несколько приемов, чтоб больнее и дольше».

Она проворно вытащила свои ладони из-под его рук, обняла его и прижалась щекой к черному кашемиру водолазки.

Под водолазкой, совсем рядом с ее щекой, был он, Павел Степанов. Тяжело колотилось сердце, двигалась грудь, он шумно и коротко дышал.

— Ты просто дурачок, Паша, — негромко сказала Ингеборга и улыбнулась, не открывая глаз, — ты мне так… нравишься, что я даже… тебя боюсь. Мне кажется, что я тебя знаю всю жизнь. Я тебя даже приревновала к этой твоей офисной барышне, как там ее?..

— Нравлюсь? — переспросил он. — Я тебе нравлюсь?!

Он ничего не понимал. Он совсем ничего не понимал, кроме одного — почему-то она не кинулась спасаться, когда ей выпала такая возможность. Почему-то она осталась с ним, да еще говорит что-то несусветное, невозможное, странное…

Однако вполне реальной была ее щека на его водолазке, ее руки, обхватившие его, ее ноги, тесно прижавшиеся к его ногам, и мысль о том, что она не собирается никуда бежать, и ее кожа, ее тело — она вся, молодая, стройная, живая и теплая, отделена от него только тонким слоем одежды, эта мысль вдруг взорвалась в голове, и взрывная волна потрясла и сокрушила все, что еще оставалось там целого и вразумительного.

Второго шанса не будет. Больше он не даст ей времени на размышления. Ни за что."

"За локти он рванул ее к себе, закинул ее руки себе за шею, стиснул, не зная, дает ли ей дышать. Сам он дышать почти не мог.

Почему-то в этот момент он напрочь забыл о ненавистном свином рыле, которое всю жизнь не давало ему покоя. Не стало никакого свиного рыла. Исчезла неконтролируемая свинячья похоть, осталось человеческое желание, огненное и поражающее воображение, как шаровая молния.

Так же, как и от шаровой молнии, от него не было спасения и избавления. В нем можно было только сгореть.

Ингеборга слегка застонала у его уха, изумляя и радуя его, ногами уцепилась за его ноги и повисла на нем, прижимаясь всем телом.

Никогда женщины не висели на нем. Никогда.

Не висели, не прижимались, не цеплялись лихорадочно, как в кино.

— Боже мой, — прошептала Ингеборга с болезненной усмешкой и изо всех сил дернула его водолазку. Боясь отпустить ее, он одной рукой кое-как стянул водолазку.