Она и подругу свою привела, змеюку эту бухгалтерскую. На двоих они и махинацию всю прописали, и вторую кассу придумали.

— И с типографией мухлевать тоже они придумали?

— Нет, с типографией я сам. — Голова Дзеткевича склонилась еще ниже. — У меня же вторая касса на нее была оформлена, на тещу. Я этих денег и не видел совсем. Вот, и придумал тиражи «левые» печатать и через магазин пропускать. А деньги наличкой просто из кассы забирал. Тут меня теща никак отследить не могла.

— А чеки? В кассе же по чекам недостача должна была быть? — не выдержала Ганна.

— Да не пробивали мы чеки. Не все же их просят. Поставили вторую кассу, не подключенную, по клавишам щелкали, пустой чек с ленты тут же сминали и в корзину выкидывали. Если человек несколько книг покупал, то на нормальной кассе все пробивали, а одну-две пропускали. В общем, несложно это было.

— А налоговая? У вас же в Белоруссии строго это все.

— Так теща раньше сама в налоговой работала, предупреждали ее, если проверка. Мы на тот случай вторую кассу в подсобку уносили. Стоит и стоит, нерабочая же.

— Свой среди чужих, — Галицкий потер затылок.

Голова наливалась болью, как всегда после пережитого стресса. Ужас, испытанный за Ганну, когда Дзеткевич полез за пазуху, теперь выходил наружу, оставляя после себя головную боль, от которой не было спасения.

Ему не было стыдно за то, что он ударил Дзеткевича, разбил ему губу и поставил здоровенный фингал под глазом. Вся правая сторона лица у его противника теперь была похожа на подушку, расцвеченную малиновыми, красными и синими узорами.

Кто-то из посетителей прокричал, что нужно вызвать милицию, чтобы разнять драку, хотя и драки никакой не было. Галицкий ударил. Дзеткевич упал. Убедившись, что никакого оружия при нем нет, Галицкий рывком поднял его на ноги, подтащил к ближайшему столу и бросил на широкую деревянную скамью.

— Претензии по поводу мордобития есть? Милицию вызывать?

— Нет. — На лице Дзеткевича отразился такой ужас, что Галицкий даже удивился, с чего бы это господин директор книжного магазина так боялся правоохранительных органов. — Нет, — громко повторил он и повернулся в сторону работников трактира. — Не надо милиции. Я сам напросился и претензий к этому господину не имею. Я сейчас уйду.

— Куда? — удивился Галицкий. — Я тебя в Витебске так и не дождался, поэтому здесь, в Минске, никуда отпускать не намерен. Сейчас мы сядем, закажем еду и пиво, и ты нам подробно и обстоятельно все расскажешь. Понял?"

"Дзеткевич затравленно посмотрел на него и кивнул.

— Вот и хорошо.

И вот теперь он подробно рассказывал о своих махинациях, словно извергал из себя все то темное и страшное, что долго носил внутри. Слушая его, Галицкий размышлял, будет ли что-то предпринимать или отпустит поганца с миром.