Ущерб он, конечно, нанес, но совсем небольшой, а по московским меркам, и вовсе смешной. А урок преподнес хороший. Не надо слепо доверять поставленным наемным менеджерам. Это правило Галицкий знал и свято соблюдал, руля своим немаленьким бизнесом, а тут, на расстоянии, вдруг дал слабину, так что получил по заслугам. Схема, придуманная то ли Дзеткевичем, то ли его тещей, была такой примитивной, даже убогой, что не заметить ее почти полгода мог только совсем нерачительный хозяин. Так что винить следовало себя, а вовсе не этого разнюнившегося хлыща. И все-таки почему он так боится милиции?

— Так, с этим все понятно, — Галицкий потер затылок, в который словно ввинчивался сигаретный дух.

Клубы дыма висели в воздухе, сочились из стен с деревянной обшивкой. Здесь можно было курить, и этим правом, давно невозможным в России, посетители пользовались от всей души. Голова от этого болела уже невыносимо. На мгновение Галицкий прикрыл глаза, но тут же, спохватившись, покосился на Ганну, не заметила ли она. Ганна всегда бросалась его жалеть, когда видела, что ему плохо, но сейчас нужно было найти ответы на все вопросы, мучившие его сильнее головной боли. Ганна, к счастью, смотрела на Дзеткевича. Причем с жалостью. Вот и пойми ты этих женщин.

— С этим понятно, — повторил он. — Деньги вы мне вернете. Ты и твоя теща. Не все, конечно, я понимаю. Но валандаться с вами и белорусским правосудием мне совсем не хочется, хотя, если будете настаивать, то несомненно придется. Так что вернете деньги и живите себе дальше, подальше от меня и моего бизнеса. Иначе сядете. И ты, и обе старушки.

Дзеткевич мелко-мелко, как баран, затряс головой, соглашаясь.

— Теперь поговорим о другом. Ты почему из Витебска сбежал? Вы вроде накануне с Павлом Горенко обо всем мирно договорились. Ты же уже знал, что, скорее всего, мы тебя органам сдавать не будем. Так сбежал-то зачем?

— Ис-с-пугался. — На этом месте плавная до этого речь Дзеткевича внезапно дала сбой. Он даже начал заикаться.

— Чего?

— Что меня арестуют.

— За что, о господи. За махинации в «Лiтаре»?

— Нет, — лицо Дзеткевича искривилось, он снова заплакал, жалобно всхлипывая и прикрывая губу от разъедающей соли слез. — За убийство.

— Чье убийство? — это спросила Ганна.

— Леськино убийство. Мне позвонили.

Он зарыдал в голос, отчаянно, с подвываниями. Окружающие, уже было утратившие первоначальный интерес к их колоритной компании, снова начали оборачиваться, переговариваться между собой, думая, не нужна ли все-таки побитому помощь.

— Если ты не прекратишь, то сейчас сюда придет та самая милиция, которая мне по барабану, а вот тебе отчего-то совершенно ни к чему, — почти ласково сказал Галицкий. Голова болела, заливая мозг вязкой черной субстанцией, не дающей думать.