Есть мне не хочется, но вторые сутки без сна и отдыха, а ещё без нормальной пищи, сказались – меня вырубает на ходу и нужно хоть немного подкрепиться, чтобы двигаться по жизни дальше.

Я ставлю на поднос тарелку с овсяной кашей и сухофруктами, стакан с клубничным йогуртом, чашку кофе и маленький кекс. Бреду к дальнему пустому столику, жмурюсь от яркого света, льющегося из сотни потолочных светильников, а вокруг много чужих лиц, голосов, языков и диалектов. Они сливаются в общий мерный гул, и приходится приложить колоссальные усилия, чтобы не впитать в себя чужую энергетику.

В этой гостинице почти нет случайных людей или туристов. Она находится на балансе клиники, совсем рядышком, и селятся здесь люди, чьи родные и близкие приехали на обследование или легли на операцию. Это удобно, хотя я бы предпочла быть рядом с отцом, пусть и за дверью операционной. Но не пускают. Законы тут строгие, им приходится подчиниться, а это значит изнывать от неизвестности, в ожидании заветного звонка.

Кладу телефон рядышком с подносом. До конца операции даже по самым смелым прогнозам ещё два часа, но я всё равно гипнотизирую чёрный экран взглядом, жду.

Еда кажется безвкусной, но я ложку за ложкой отправляю кашу в рот, медленно жую, пытаясь хоть что-то почувствовать. Вспоминаю слова врача, его уверенный тон и кипу снимков на специальном проекторе: вот опухоль, вот так получится локализовать с наименьшими рисками, вот так будет проходить операция, а вот таким образом мы поступим.

Слова врача вселили в меня надежду, и даже папа, возмущавшийся, что немцы его таки добьют, успокоился. Либо просто смирился, что от меня и моей заботы не отделаться.

– Папа, мы должны попробовать всё. Гробы, знаешь ли, в любое время суток продаются, на любой вкус. Успеется.

– Ты у меня совсем взрослая стала, – умилился папа и даже улыбнулся, разглаживая кипенно-белую простыню на своей новой койке.

Да, папа, твоя крошка давно выросла. Хорошо, что ты наконец-то это заметил.

– Разрешите? – рядом присаживается милая немка, радуется, что я понимаю её родной язык, и долго-долго рассказывает, как нам всем повезло, что есть клиника, в которой трудятся настоящие гении.

– Вы тоже ждёте? – спрашивает, чинно нарезая на кусочки постную грудку индейки.

– Да, моего папу сейчас оперируют, – размазываю остатки каши по дну тарелки, что та лиса, ждущая в гости журавля. – Он… у него рак желудка.

– Последняя надежда? – участливо спрашивает, а я киваю. – Наверное, ещё упирался? Ехать не хотел? Да-да, деточка, мужчины все такие. Хлебом не корми, дай женщине возразить.

Она кокетливо смеётся и рассказывает, что привезла сюда мужа.

– Очень надеюсь, что Генрих выживет, – на губах появляется лукавая улыбка.