Если не носила таких вещей…

— Ей нечего стыдиться! — резким голосом осаживаю я своего, так называемого, парня, и иду в сторону собравшихся на репетицию.

В центре баскетбольного стоит грузная, но всегда стильно одетая Ольга Михайловна. Именно она — завуч нашего законченного лицея — считает делом своей чести идеальное проведение мероприятия в этом спортивном зале с трибунами, которые через три недели заполнятся зрителями.

И несмотря на упорную танцевальную репетицию и грозные окрики Ольги Михайловны, я слышу шепотки. Слух о случившимся распространился, как огонь в сухом лесу, и вот уже каждый знал историю Снежаны, правда интерпретировал ее по-своему.

А я не могла ничего сказать или сделать. Теперь я даже не могу ей позвонить. Так я и думала пару дней, коря себя и занимаясь самобичеванием. Чтение книг, так любимое раньше, больше не привлекало, музыка раздражала слух, оставались только прогулки по лесу.

Правда далеко я не заходила. Не рисковала. Теперь только одна мысль — встретиться с Максимом, вызывала липкий страх и острую тошноту.

Их не посадили, даже не наказали. Вы представляете?!

И как бы это не было ужасно, я ничего с этим не могла не сделать, кроме разве что звонка в службу правовой поддержки. Там сказали, что должно быть заявление от самой пострадавшей. Иначе уголовное дело не будет возбуждено.

Значит Снежана не пошла в полицию, но почему, почему…?

Этот вопрос я решила задать ей самой. Еще можно понять: не делать этого, чтобы скрыть сам факт насилия, но ведь знает уже весь город. И все почему-то считают виноватой ее саму.

Как было пять лет назад, когда одна девушка заявила об изнасиловании своим парнем. Майя Солодова, кажется. И ведь тогда парня посадили, я точно помню.

Так может быть и в этот раз… Может быть, Снежана все-таки решит разобраться с компанией.

Звонки ни на ее личный телефон, ни домой, ничего не дали. Отвечала ее мать. Весьма нелестно обо мне отзываясь. Весьма, весьма нелестно. Короче, поливая отборным матом, некоторых слов я даже не слышала никогда. Но я упертая.

Продолжала названивать. Просить прощения. Снова и снова. Весь остаток недели, когда приходила домой после репетиций. Правда моя настойчивость вышла мне боком, вернее оплеухой, которую я получила от отца.

Я проглотила слезы, пообещала больше не звонить семье Лоскутовых и поднялась к себе в комнату, ненавидя себя и весь свет. А в особенности Марину, которая в очередной раз за меня не заступилась.

Но ведь я пообещала только не звонить. Верно?

Наступает час икс моей глупости, но я не могу поступить иначе. Я дожидаюсь, когда опекуны свалят в ночь, в пятницу это происходит постоянно, и я подозреваю, что не друг друга они будут греть этой прохладной ночью.