Я сглатываю и быстро думаю, как привлечь внимание. Может, как-то забраться наверх, постучать в окно, но есть шанс, что Снежана просто столкнет меня. Не подходит. Поджимаю губы, размышляя и коря себя, что не продумала этот момент, как вдруг окно на половину открывается, и из него сыпется табачный дым.

Снежана никогда не курила, а значит ей стало действительно плохо. Все еще горящий окурок летит из окна и приземляется в сухой траве.

Я качаю головой и нажимаю на него мыском носка, а потом начинаю насвистывать мелодию любимой песни Снежаны.

Елка — Девочка в пежо.

Когда дыхания почти не остается, а я отчаиваюсь обратить на себя внимание и уже беру камень, чтобы кинуть в окно, из него высовывается бледное в этом тусклом ночном свете лицо Снежаны.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она негромким голосом, и я тут же начинаю шепотом тараторить.

— Снежана, Снежана, я не могла дозвониться, твоя мама брала трубку и кричала. Я хотела тебя увидеть, не могла иначе. Я бы хотела все исправить, я бы хотела извиниться, загладить свою вину. Если бы можно было повернуть время вспять, я бы осталась, я помогла, я сделала бы все возможное…

— Нет, — прерывает, надеюсь, все еще подруга, мой нескончаемый поток речи и качает головой. — Ты бы поступила так же. И я бы так поступила. Это называется инстинкт самосохранения.

Не ожидала от нее такой мудрости и вдруг поняла, что у меня, похоже, этот самый инстинкт напрочь отсутствует. Потому что я готова была спрыгнуть с трамвая, я готова была переться в ночи просить прощения, я готова защищать подругу перед всем городом, не смотря на запрет отца.

— Пускай, но я все равно виновата, что мы туда пошли.

— Может быть, — задумчиво произносит она и вдруг скрывается в окне.

— Снежана, — кричу я шепотом, и через пару мгновений она появляется снова.

— Да не ори, мать разбудишь.

— Как ты? — тут же спрашиваю я о главном. — Такое перенесла. Ты курить начала, ты была у врача?

Снежана как-то странно на меня смотрит, а потом вдруг кивает.

— Очень плохо, — слезливым шепотом говорит она, и сердце мое бухает вниз. — Я хотела с собой покончить, но потом подумала, как ты будешь без меня.

— О, Снежана, — закусываю я дрожащую губу и чувствую горячие слезы в глазах. — Что мне сделать для тебя? Я так переживала. Я так боялась, что эти уроды сделали тебе больно. Их надо посадить! Ты должна написать заявление, и тогда их посадят за изнасилование в тюрьму. Почему ты этого не сделала, раз уж… — я перевожу дух. — Раз уж весь город знает.

Она сразу меняется в лице.

— Да, и отец запретил мне с тобой общаться, но я все равно буду. И пусть что хочет, то и делает. Пойдем завтра заявление писать. Я с тобой…

— Слушай, — снова прерывает она меня резко и как-то раздраженно. — Забирайся ко мне, я все расскажу.