— Ладно. Через пять минут.

Вру, конечно, но иначе она бы не ушла. Упертая. Иногда кажется, что в этом доме она единственная, кого заботит мое состояние здоровья. Именно с ней я всегда ездила на медицинские осмотры. Именно она заменила мне отца и мать, но все равно не имела того авторитета.

На нервах набираю домашний телефон Снежаны.

Гудок. Второй. Третий. Слышу, как сняли трубку и радостно кричу:

— Снежана, Снежана, как ты?! Я так волновалась!

Меня перебивает резкий со всхлипом голос ее матери, очень неприятной женщины с почты.

— Никогда больше не звони сюда, тварь. Это ты виновата!

Она кидает трубку, а меня трясет. По коже расползается мурашками холод. Неприятный. Мерзкий. В горле ком, в груди дыра.

Я сглатываю, чувствуя тошноту, и бегу в туалет. Меня рвет от бессилия и осознания. Случилось. То, чего я так боялась, случилось.

Вижу, как темное пространство за маленьким окном озаряет яркий свет фар и быстро умываюсь.

Приехал. Я уверена, что он со всеми разобрался. Снял скальпы. Порвал на куски. Посадил за решетку и рассказал, что эти подонки сделали с девочкой.

Бегу вниз, спускаюсь в гараж, где стоят несколько нехилых автомобилей, и почти врезаюсь в выходящего из одного из них Андронова.

— Ну что?! Ты разобрался?! Ты всех их порвал?!

— Угомонись… — привычным жестом отталкивает он меня, как когда-то делала мама, когда я просила поесть. Идет ко входу в дом. — С это шлюхой больше не общайся.

— Да в смысле?! — вскрикиваю, и тут же тушуюсь, когда он замирает и поворачивает голову, опаляет пустым взглядом. — Извини… Просто ты так сказал. Шлюха. Ее же осквернили… Она…

— Теперь для тебя закрытая тема. Человек, который остался за бортом. Ей не повезло. Забудь и двигайся дальше.

— Но почему! — чуть ли не плачу я. Она ведь единственная. Близкая. Родная. — Она не виновата.

— Общение с ней повредит твоей репутации. Нам… — он выделяет это слово, давит на статус, благодаря которому у меня есть все. — Это не нужно. Ты поняла?

Молчу, смотрю исподлобья, желаю запихнуть этот статус в его тощую задницу. Жую губу, пока он ждет ответа, уже полностью ко мне повернувшись.

— Ты. Меня. Поняла? … — пауза. Не может же он быть таким жестоким! Но его голос, как лезвие по и без того рваному сердцу. — Отвечай!

— Да! Да! Да! Я больше не буду с ней общаться, потому что вам, — давлю, — это не нужно.

— Я всегда знал, что из тебя выйдет очень послушная девочка, — говорит он и хочет повернуться, уйти, но вдруг раскрывает объятия. Я хмурюсь. Только не снова. — Иди к папочке, давай вместе порадуемся, что ты оказалась такой шустрой.

Я смотрю на раскрытые руки, как на колючую проволоку, которая собирается меня поразить металлическими шипами, пустить кровь, и медленно шагаю вперед. Как на плаху.