Потому что не имею права отказывать тому, кто сделал для меня так много. Дал мне кров, платья, образование, еду в конце концов. И сколько бы не прошло лет, я буду помнить то яблоко с помойки. Первое яблоко за много месяцев.

Сжимаю зубы и вхожу в эти длинные руки как кольца змеи и стискиваю зубы, чувствуя, как опекун прижимает меня к себе, заботливо гладит по спине, спускаясь на поясницу и ниже.

Отшатываюсь от ужаса, но он сдерживает порыв, поднимает руку выше и шепчет в волосы.

— Ты так выросла, моя девочка.

Он сам раскрывает объятия и, даже не взглянув, уходит. А меня бьет озноб. Хочется кричать, срывая голос. Хочется содрать с себя одежду, на которой теперь его запах. Дорогие сигареты, виски, тошнотворный сладкий парфюм. Бегу наверх, не откликаясь на зов Люси сходить поесть, залетаю в комнату, кажется, не изменившуюся с моего появления в этом доме, и начинаю срывать всю одежду. К черту фирменные бриджи, к дьяволу голубую майку! Даже дорогущее белое белье — сворачиваю и в пакет.

Ненавижу его эти штучки. Никогда их не понимала. То он безразличен, то пытается примазаться. И почему такое ощущение, что на кожу налили рыбий жир и теперь не отмыться. И так каждый раз. Иду в душ. Включаю кипяток и кричу. Потому что я не могу! Не могу пойти против! Не могу сказать: «Да пошел ты на*уй со своими деньгами». Не могу вернуться к той жизни, из которой меня забрали. Остается только смириться и жить дальше. Всего месяц, летний бал и я поеду в Лондон. Там все будет иначе. Там я стану свободной!

И только один вопрос беспокоит меня, пока смотрю на проекцию звезд на потолке, а шелковое одеяло ласкает тело.

Сядут ли те ублюдки? Ну и еще один… Трахал ли Макс Снежану. Не трахал. Насиловал ли?

На следующий день все тело ломило, как будто по нему проехался каток, но я все равно заставила себя встать и пойти на репетицию бала, который считался украшением нашей области. На него собирался весь город, и даже кое-кто из правительственной Московской верхушки. Разумеется, без Андронова не обошлось.

Виталик подловил меня на входе в спорт клуб и по его возбужденному состоянию я поняла, что ему что-то надо мне рассказать. И, кажется, я подозревала что…

— Снежана вчера нарвалась. Говорят, их было четверо, и на ней не осталось живого места. Во все щели… Бля… Хорошо, что с ней не было тебя, — быстрит он, рассказывая мне версию, придуманную отцом, и тут же прижимает к себе.

А я поджимаю губы, чтобы не закричать, насколько мне тошно это слышать. Нарвалась?! Но она не нарывалась. Это случайность! И в ней много и моей вины.

А теперь я осталась чистой, незапятнанной, а она осквернена, осмеяна на весь город.

Я выкрутилась из неприятных объятий и осмотрелась.

— С ума сошла. Она теперь до самых вступительных экзаменов нос из дома не высунет.