А ближе к ночи не выдержал и пошёл к ней.

Глава 25

Позвонить, как всегда не решился. Все ж даже охваченный безумием, Давид первым делом думал о Родьке. Постучал. В первый раз тихонько, и уже более настойчиво — когда ему не открыли. Затарахтел кулаком. Сработало.

— Какого чёрта?

— Мне нужно было срочно тебя увидеть."

"Он всё-таки купил себе сердечное и даже выпил. Но лекарства ни черта ему не помогли, и всё, что он творил сейчас, можно было списать и даже оправдать срочными реанимационными мероприятиями.

— Что ты…

Безошибочно найдя в темноте её губы — Бэлла не потрудилась включить свет — заткнуть. Не до разговоров, те могли всё испортить. Вместо вдохов — поцелуи, но никакого… никакого абсолютно облегчения. Напротив, усиливающаяся агония. Нужно было как-то справиться с ней. И оставить на потом попытки до чего-то договориться. Уже понятно — без неё не сможет. Значит, нужно было как-то договариваться с собой. Как? Как-то… Для начала узнать, что она сама думает по этому поводу. Как это всё она переживала? Гордилась ли собой, ненавидела? Скорей, конечно, второе, ведь почему-то же она отошла от дел. Или он хотел себя обмануть, убедив в этом? И ещё немаловажный момент, о котором он напрочь забыл, когда её в кабинете Богданова увидел: Бэлла была глубоко травмирована. Но они никогда этого не обсуждали. Что, если она уже заплатила самую высокую цену за те неприглядные мерзкие вещи, которыми ей пришлось заниматься?

Непослушными пальцами Давид стащил с Бэллы футболку, в которой она спала. Прошёлся по навершиям сосков, сжал. Хаотично заскользил по телу. Голову окутывал туман… даже не похоти — чего-то большего. Того, с чем невозможно было справиться и прекратить. Потому что иначе — смерть. Это было что-то сродни панической атаке. То есть умом-то Давид понимал, что не умрёт, но всё равно никак не мог остановиться. Будто всё ж от этого зависела его жизнь.

В какой-то момент он оторвался от Бэллиных губ. Сжал её в руках, водя, как слепец, ладонями по спине с выступающими позвонками, бокам, бёдрам. Не лаская — просто не имея возможности её не касаться. В мозгу в абсолютнейшей истерике билось: «Моя, моя, моя…» Хотелось её пометить, хотелось вгрызться в неё и не отпускать. Проникнуть в каждую пору, собой пропитать. Отравить, как она его отравила этой любовью.

— Зачем, Давид? Это ж ничего не решит.

— Ещё как решит! Просто скажи… скажи, что ты меня любишь. Что ничего больше не имеет значения. Никто…

— А когда ты поймёшь, что тебе мало моего слова? Что тогда? Потребуешь доказательств? Что мне нужно будет сделать? Вынуть из груди сердце?

— Нет. Есть масса других способов, — он потёрся носом о её волосы, шею. И будто в полубреду, опустил руки на плечи и надавил. Да, наверное, для кого-то это ничего не значащие глупости.