Встречные падали ниц в дорожную пыль, закрывали глаза, будто ослепленные солнцем, и не поднимали головы раньше, чем каган проедет мимо. Ужасной была участь тех, кто пытался кинуть хоть один взгляд на него: его тотчас пронзали копьями и бросали лежать на дороге, и никто не имел права убирать и хоронить, пока от несчастного не оставались белые кости.

Процессия приближалась. Впереди на черных конях ехали музыканты. Гремели трубы и литавры, били барабаны, раздавались пронзительные звуки рожков и флейт. Следом за ними на белом коне ехал каган в белом шелковом одеянии, расшитом золотой и серебряной вязью; на плечах у него красовался пурпурный зеленовато-фиолетовый плащ, затканный золотом, он блестел на солнце яркими узорами; на голове у него был золотой венец, усыпанный драгоценными камнями. Чуть позади ехали двое слуг и двигали опахалами. Следом двое воинов в красочных одеяниях держали в руках символы власти: золотой меч с мощной рукояткой и огромную медную булаву с ярко блестевшими на солнце рубинами, сапфирами, топазами и аметистами.

На некотором расстоянии от кагана двигались всадники с красочными знаменами, стягами и хоругвями; за ними, сдерживая коней, скакали воины, вытягивая вертикальную щетину копий, сверкающую на солнце желтизною золота. Далее шла личная гвардия кагана, в чешуйчатых панцирях и кольчугах, с круглыми расписными щитами, мечами, секирами, палицами и луками, в остроконечных восточных шлемах без забрала.

Сварун вместе со стражниками лежал на земле, уткнувшись носом в землю, боясь пошевелиться. Но в голове стремительно метались мысли: «Сбежать! Только сейчас! Терять нечего! Все равно смерть!».

Он чуть приподнял голову. Стражники лежали рядом, распластавшись и закрыв глаза. И тогда он решился. Быстро поднялся и, прыгая между людьми, кинулся к открытой калитке каменной ограды. Тенькнула о камень стрела, выбив небольшой осколок. «Мимо!» – жаром полыхнула в груди у него радостная мысль. Вбежал в сад, метнулся к сараю. Со старческим сердцем далеко не убежишь, надо где-то здесь спрятаться. Какой-то огромный чан, лесенка возле него. В чану темнеет жидкость, пахнет кислым, прогорклым. Но раздумывать было некогда. Он прыгнул в чан, тотчас ощутив под ногами что-то мягкое и скользкое. «Шкуры, – догадался он. – Хозяин дубит кожу быков». Он вытянул одну из них и накрылся. Замер, прислушиваясь. Во дворе затопали, забегали, громко переговаривались, перекликались. Кто-то заглянул в сарай, проскрипел лесенкой, видно, заглянул в чан. Ушли. Не заметили!

Через некоторое время тело стало пощипывать, а скоро стало невмоготу от разъедающей жидкости. Сварун вылез из чана, снял одежду, выжал ее и снова оделся. Во дворе никого не было. Осторожно выглянул на улицу.