На лестнице я тихонько спросила, боясь, что в голосе зазвенят невыплаканные слезы:

Площадка между лестничными маршами показалась Ивану вполне удобным для разговора местом. Он поставил на заплеванный пол чемодан и коробки. Серьезно посмотрел и серьезно сказал:

— Есть одна женщина, которая любила меня много лет. И все эти годы ждала. Я к ней еду. Если тебя так любят, разве позволительно пройти мимо?

— Понятно, — прошептала я. Ни о чем больше не спрашивала. Моргала глазами, стараясь прогнать выступающую на ресницах влагу. В конце-концов, разве Иван не достоин любви? Разве не может быть еще женщины, которая любила бы его не меньше, чем я? Что мне известно про его жизнь?

Димка ждал нас у подъезда. Смотрел, что делает Иван, и делал то же самое. Я думала, они пойдут к машине, которая стояла слева. Но они повернули направо. Не сразу до меня дошло, что мы идем к нам домой. Зачем?

Поднялись по лестнице. Возле двери Иван споткнулся о валявшиеся сумки. Удивился:

— Надо же! Сумки кто-то бросил…

— Это я… Это мои сумки…

Суетливо бросилась подбирать их. Схватила в охапку, прижала к груди. Иван поставил свою поклажу перед дверью.

— Дим! — раскрыл ладонь. — Ключи отцу сдай!

— Держи, пап, — Димка порылся в кармане, вложил в протянутую к нему руку ключи.

Я ошарашено смотрела на сына. Он сказал Ивану «Папа»! Сказал или мне послышалось? Иван в это время открыл дверь и стал заносить вещи.

— Ты что делаешь? — зачем-то спросила его, болезненно пытаясь осмыслить происходящее.

— Я здесь жить буду, — нахально улыбнулся Иван. — Я тебе пять минут назад объяснил. По-моему, вполне достаточно. И так все ясно.

По-прежнему прижимая к груди сумки, опустилась на пол у порога, не веря происходящему. Сидела не шевелясь. Потрясение, вызванное его предполагаемым отъездом, было слишком велико, чтобы пройти бесследно.

— Ну что ты сидишь на грязном полу? — возмутился Иван, наклоняясь ко мне. — Вставай!

Я смотрела на него и улыбалась во весь рот. Мне не хотелось вставать. Мне не хотелось никуда идти. Хотелось сидеть вот так вечно, смотреть, как переливается серо-синий перламутр его невозможных глаз, как плещется в уголках его губ усмешка. По щекам у меня бежали слезы. Первый раз в жизни — от радости! Честное слово!

— Понимаю, — Иван откровенно смеялся. — Тебя никогда не носили на руках, и ты хочешь попробовать именно сейчас.

Он просунул руки мне под спину, под колени. С трудом выпрямился, стараясь удержать одновременно и равновесие, и меня.

— Тяжела ты, шапка Мономаха!

И дальше уже легко понес в дом. Теперь наш дом.

Летом воскресный день надо обязательно проводить с семьей. Желательно на даче. Только об этом и твердила тетя Маша Димке в последнее время.