Впрочем, кому что нравится. Сердцу не прикажешь.

Семенова обернулась к черемухе, со слезами на глазах и в голосе выпалила:

— Можешь встречаться с кем хочешь, Петров! Я тебя больше знать не хочу!

И помчалась, не разбирая дороги. Наверное, слезы застилали ей глаза. Петров выбрался из кустов следом. Громко крикнул ей вдогонку:

— Эй, Семенова! Ты про меня теперь вообще забудь! И сны даже про меня не смотри!

Повернулся и заметил, что мы смотрим на него. Поздоровался срывающимся голосом. Начал оправдываться.

— Ты вот что, Рома, — перебила его мягко. — Сейчас иди домой. Успокойся, чаю попей. А завтра мы с тобой обо всем и поговорим по душам.

В глазах у Петрова стояла такая тоска, что у меня сердце сжалось. Ромка кивнул и побрел в сторону, прямо противоположную той дороге, по которой умчалась ревущая Семенова. Мы молча следили за ним глазами. Когда он скрылся за невысокой горкой, Иван поменял положение. Лег на спину, закинув руки за голову. Смотрел в высокое безоблачное небо. И вдруг фыркнул:

— Да… Жизнь продолжается…

— Ты про что? — спросила я, думая в эту минуту о Петрове и Семеновой. И о том, как их лучше мирить.

— Мы стареем, дети растут… И у них те же самые проблемы, что были у нас…

Я не ответила, думая над его словами. От чего-то стало обидно, что действительно стареем, а вроде еще и не жили как следует. Вот например, я не чувствовала себя на свой возраст. В душе ощущала себя на… На сколько? На шестнадцать? На четырнадцать?

Иван внимательно посмотрел на меня. Легким жестом заботливо заправил мне за ухо выбившуюся из косы прядь. Спросил озабочено:

— Ты из-за чего расстроилась?

Я жалко улыбнулась. Передернула плечами.

— Старой не хочется быть.

Он подвинулся ближе. Притянул к себе. Крепко обнял.

— Дурочка. Я не так выразился. Ну, какие мы старые? Мы просто взрослей стали, опытнее. Вот и все. А так… Сама подумай. Ведь у нас с тобой все еще только начинается. У нас все еще впереди…