Зачем вообще ей нужно это все знать? Мать, оказывается, не любила отца… Игорь, оказывается, любил эту Инну Попову… Почему она вообще должна быть в курсе всех этих дел? Чтобы просто не быть страусом, прячущим голову в песок? Она ведь сама совсем недавно сказала, что правда — лучше всего…

И Лена вдруг вспомнила свою маму. Как она одна в халатике ходит по своей спальне, мажет на ночь лицо кремом, как читает журнал, как пьет сок, делает гимнастику… Мама… Странно как-то, но по возрасту ее мама Игорю почти ровесница. Конечно, постарше его, но моложе Хачмамедова — это точно. Даже странно думать о собственной маме как возможном предмете чьих-то притязаний. Мама права. Если бы она разошлась с отцом и стала бы встречаться с каким-то другим мужчиной, Лене это было бы ужасно неприятно. Конечно, мама еще молода и красива, но это совсем в не в том смысле, не как объект для чьей-то еще любви, кроме Лениной. И мамина молодость и красота все-таки кажутся Лене не совсем настоящими, а словно музейные экспонаты — хорошо сохранившимися.

Как все-таки велика разница между женщиной двадцати пяти лет и сорока пяти! В молодости сорок пять представляется исторической датой, и великая правда заключается в том, что время течет лишь в одну сторону. Когда-нибудь двадцатипятилетней женщине (и раньше, чем ожидается, как правило) тоже исполняется сорок пять… И забавно, что выставочными экспонатами представляются уже шестидесятипятилетние дамы.

А какая она была — Инна Попова? Лене вдруг очень захотелось увидеть эту женщину. Смерть в большинстве случаев уничтожает поводы для ревности. В этом ее хорошее качество — не для умершего, конечно.

Лена подняла глаза. Игорь стоял рядом с ней. Он смотрел на нее, но думал о своем.

Она поняла, что он спрашивает о Рябинкине. Как странно, что ей как-то не приходило в голову, что до встречи с ней у Игоря уже была своя длинная, неизвестная ей жизнь.

— Петр Сергеевич спит в приемной.

Игорь отошел, направился было в приемную, потом раздумал, вернулся к окну, облокотился на подоконник. На улице, напротив окна, стоял милицейский «Патриот». И водитель, и следователь с хаером — оба, казалось, спали. Вдруг следователь встряхнулся, медленно вылез из машины. Лена услышала, как последовательно хлопнули две двери — это он вошел сначала в приемную, а потом в кабинет к Хачеку.

Соболевский вздохнул, посмотрел на часы. Время шло, а на осмотр никто не ехал.

— Я не могу… — тихо сказала Лена, хотя никто с ней не говорил об этом. — Я еще не умею…

— Тебя никто и не пошлет. Он, наверное, попросит Рябинкина. Не думаю, что поедет сам.

Лена промолчала. Подумала, что попросит Петю взять ее с собой.

Соболевский осторожно положил руку ей на плечо.

— Имей в виду, Лена, не везет мне на женщин.