Взрыхленная земля в углу амбара, разворошенное сено в конюшне, в золе под очагом, в крыше среди соломы, в бочке с двойным дном. Это походило на какую-то игру, горожане прятали, а мы отыскивали, и чаще всего именно мы оставались в выигрыше.

— Наконец-то, знакомая работа, — бормотал Торбьерн, ножом взрезая мешки с крупой в поисках чего-нибудь ценного, пока Хальвдан потрошил сундуки с одеждой.

— Но ты же не забыл, как это делается? — посмеялся я.

Я прохаживался по чьей-то усадьбе, хозяева которой покинули её прежде, чем мы высадились, и по всему было видно, что собирались они в большой спешке. Так что хоть какие-нибудь ценности наверняка должны были остаться. Жили здесь весьма небедные люди, и я понимал, что даже без взятия верхнего города трюмы наших кораблей очень скоро будут набиты добром.

Но и довольствоваться малым никто из нашей армии не желал. Все понимали, раз уж в брошенных предместьях можно набрать столько, что зараз не унести, то и в защищённых кладовых на горе нас ожидает ещё больше богатств.

— Аскольд там небось на золотой куче сидит, пока мы тут с мехами да тканями копошимся, надо поскорее его сковырнуть оттудова, — сказал Хальвдан.

— Как Фафнир, ха-ха-ха! — рассмеялся Торбьерн. — Как дракон на золоте!

— А Хререк, что ли, как Сигурд, должен его убить? — спросил я.

— И в крови искупаться, — хохотнул Торбьерн, заглядывая в очередную крынку.

— Ну это уже перебор, — хмыкнул я.

— Слыхал я про одного хёвдинга, так он печёнки убитых врагов сырыми жрал, — сказал Хальвдан. — Но только сильных, слабых не трогал.

— Дикость какая, — сказал я.

— Это Свен Кровавая Борода? — спросил Торбьерн. — Тоже слыхал, убили его в позапрошлом году. Во Фризии.

— Не помогли ему печёнки, значит, — протянул я.

Мои спутники рассмеялись. Рецепты великой силы, способы сжульничать и получить преимущество над другими, и всё тому подобное искал практически каждый, но до каннибализма опускались редко. В том числе и по этой причине. Гораздо чаще обвешивались амулетами и рунами с головы до ног.

И, после нескольких дней грабежа и насилия в предместьях, которые не прекращались ни днём, ни ночью, армия начала хищно поглядывать на стены. Тем более, что по армии прошёл слух, примерно совпадающий со словами Хальвдана, что нынешний князь киевлян, Аскольд, такой же пришлый варяг, как и мы, сидит там на целой горе золота, посмеиваясь над нашей нерасторопностью.

А такое не прощалось.

Мы могли бы простить Аскольду многое. Ожесточённое сопротивление, ловушки в каждом доме, призыв союзников, ударивших бы нас в тыл в самый неподходящий момент. Но простить ему то, что он сидит на куче денег, не мог никто.