В тот момент, когда масса народа двинулась к раскрывшимся дверям вагонов, я подхватил ученого человека под локоток, Кобра взяла его с другой стороны, и вместе с ним через портал мы шагнули прямо на станцию Владимирская, где похожий поток людей выходил на перрон из только что прибывшего поезда метро. В общей сутолоке часа пик никто ничего не заметил, да и не мог заметить.

— Все, приехали, Лев Николаевич, — объявил я, — вы уже почти дома.

— Да, в самом деле, — ответил мой собеседник, оглядываясь по сторонам. — Но что это было?

— Для того, чтобы зря не трястись четверть часа в поезде, мы с вами прошли через портал, одна нога здесь, другая уже там, — пояснил я. — Помимо всего прочего это было нужно для того, чтобы вы убедились, что разговариваете не с ловким аферистом, который пытается морочить вам голову.

— Да уж, — хмыкнул Лев Гумилев, бросив быстрый взгляд на Кобру, — на аферистов вы оба совсем не похожи, скорее на пару холодных профессиональных убийц…

— Так уж получилось, — сказал я, — что мы с Коброй происходим две тысячи шестнадцатого года, где мы вместе служили в силах специального назначения главного разведывательного управления генерального штаба. Поэтому убивать врагов своей страны это часть нашей работы. Впрочем, к вам это не относится никаким боком.

— А вот некоторые считали иначе… — насупился Гумилев.

— К нашему делу эти некоторые не имеют ни малейшего отношения, — отрезал я. — Кого из них встречу, выверну наизнанку, будто старый носок. Я такое умею. И еще я самым непосредственным образом вижу, что вы не враг своей стране и никогда им не были и на этом обсуждение данной темы требуется закончить раз и навсегда.

И тут Кобра решила вставить в нашу беседу свои «пять копеек» и сказала:

— Батя уже дал втык обоим товарищам Лениным за то, что те формировали свою партию не только из настоящих бойцов, но и из всяких проходимцев, коллективных Зиновьевых, Свердловых и Троцких, что потом икнулось тяжкими последствиями. Также он поставил на вид товарищу Марксу, за то, что тот делал глобальные выводы из весьма ограниченного набора данных, полученного при исследовании европейского капитализма середины девятнадцатого века, и некритически воспринял писания предшественников, разных социалистов-утопистов. Вот кого требовалось прямо при рождении топить в большой грязной луже.

— «Батя», это мой боевой позывной в группе, — пояснил я.

От всей этой информации, вываленной на его несчастную голову, Лев Гумилев мог бы споткнуться, если бы мы в тот момент не стояли уже на эскалаторе, выносящем нас с пятидесятиметровой глубины наверх, к свету дня.