Бабуся покрутила головой, повела плечами, шевельнулась.

Она смущённо поблагодарила меня, я сказал «пожалуйста» и пошёл мыть руки.

Цыпочка засобиралась и вызвалась подбросить гостей: сосед наконец-то разгрёб половину завалов на дороге – по краешку можно проехать.

Пока прощались на крыльце, сиротка резвилась с боа.

Собака восприняла это по-своему, выхватила игрушку и утащила под дом.

Все запричитали, особенно сиротка с родной бабусей. То нос воротили, а теперь переживают.

Вскоре собака вернулась.

Мы с ней до конца команду «принеси» не выучили.

Уносить она умеет, а приносить нет.

Сиротка завопила так, что даже тупой бы сообразил – без боа она ни с места.

Поминая добрыми словами час, когда мне пришло в голову купить этот злополучный аксессуар, я встал на карачки.

Земля была холодна, пол низок. Тесноту усугубляли гвозди, торчащие сверху из досок.

Поводив лучом, я обнаружил розовый комок. Боа выглядело будто улика на месте зловещего преступления.

Я выключил свет – ничего не видно.

Посмотрел на свою руку – нет руки.

Ничего нет – сплошная тёмная материя.

Очень практичная ткань: никакая грязь на ней не заметна и самой её тоже не видно.

Без света стало страшно. Со светом видишь всякие странные колыхания, жуткие тени, а без света ничего не видишь, и всё равно страшно.

Ничего нет, а страшно.

Потому что мерещится.

Микробы в голове рисуют образы. У них фантазия, а мне отдуваться.

Снова включив фонарь, я дополз до боа, собрался уже выбираться и тут кое-что заметил.

Знакомое, но забытое, не представляю как здесь оказавшееся.

Копыто и сустав до колена.

Этих ног когда-то было четыре.

Принадлежали ноги белому коню.

Настоящему белому коню.

Дедушка привёз из Германии.

Он рассказывал, как они заходили в дома и брали что нравится.

Ему ничего не нравилось: ни часы, ни фарфор, ни кольца. Платки шёлковые он на голову не повязывал, шубы бюргерские на плечи не накидывал. Сердце его было холодно, пока он не оказался в одной детской.

В той детской стоял белый конь.

Белый конь, набитый соломой.

Немцы взяли коня, выпотрошили, обработали раствором, натянули на каркас, набили соломой и приспособили на радость маленькому арийцу. Хорошо, если конь скончался своей смертью, а не был умерщвлён ради нужд детской промышленности Тысячелетнего Рейха.

Моё знакомство с конём состоялось спустя три с лишним десятка лет после описанных событий. Конь предстал передо мной уже весьма потрёпанным, побитым молью и навидавшимся.

Бабушка нет-нет, а упрекала дедушку в столь нелепом выборе трофея. Другие мебель привезли, картины, швейные машинки, а эта кляча на что?

Дедушка не унывал и подсаживал меня в седло.

Я обхватывал ножками шишковатые бока и кричал «ура», предпочитая, впрочем, ползать возле копыт.