Потом меня настигла взрослая жизнь, я много переезжал и забыл про коня. И тут такая встреча.

Я стал записывать в телефон.

Кратко пометил всё, что случилось за день, описал коня и его ногу.

Если не запишу, забуду непременно, а забывать не хочется. Из всего этого может получиться книжка.

Что-то кольнуло в спину.

Я перевернулся, чтобы рассмотреть, откуда торчат гвозди и как выползти обратно не поранившись.

Прилетел суетливый мотылёк.

Мотылёк стал назойливо лепиться к экрану, мешая ставить буквы.

Прилетел и второй. Теперь они оба ползают по экрану.

Суматошные существа, напоминают взволнованных мамаш.

Мотыльки залепили экран, пора выбираться.

Пора, но не получается.

То ли и без того низкий пол придавил, то ли меня опять стало много.

То ли старый дом со всеми его подлинными и выдуманными обитателями, вписанными и вычеркнутыми историями, с гостями и призраками, навалился на грудь, то ли меня распёрло.

Я задышал часто, как птица в сарае.

Кисти рук выворачивает, ступни дёргает, голову трясёт, рот перекосило, подбородок ходит из стороны в сторону, будто я запрещённых препаратов перебрал.

Ко всему прочему из тёмной материи выскочил хер.

Непроизвольная реакция тела на стресс.

Хер одиноко горит во мраке и упирается в приседающий дом, становясь от этого крепче.

Мелькнула жуткая мысль, что дом с хером нарочно пристраиваются друг к другу.

Вдобавок хер облепили мотыльки. Ползают по нему, перебирая лапками, принося мне этой щекоткой невыразимые страдания.

Ну что с ним делать, так и рвётся на волю, не даёт покоя, подталкивает к совершенной дьявольщине.

Когда он встаёт, в голову начинает лезть дикая непотребщина.

Такие эгоистичные штуки, и всё с женщинами.

И с Кисонькой, и с остальными.

Тягостно быть заложником хера и своры мозговых микробов. Ему одно подавай, им другое, знали бы вы, как трудно нам всем договориться.

Малышом я колотил палкой по тихому ручейку с головастиками. Мне даже удалось зашибить одного. Сначала я рассматривал его с задорным любопытством, а после вдруг такая горечь охватила меня, такая печаль, такое пронзительное раскаяние. Так мне сделалось стыдно за свою бойкость, за палку эту, за желание настаивать на своём, за желание разрушить и воцариться. Так противно сделалось, что я, маленький, не знал, куда сам от себя деться.

Вот и теперь не знаю. Чувствую себя хером неприкаянным, и нет мне успокоения.

Ко всему прочему произошло нечто вовсе немыслимое – я сначала ощутил, а затем и разглядел (в лучах собственного хера, пробивающихся из-под кишащих насекомых), что волосы мои и ногти стали расти. Борода закрыла грудь и поползла дальше, ногти ветвистыми спиралями пронизали темноту.

Я стал веткой, брошенной в питательную среду – отовсюду полезли побеги.