Либо голова закружилась, либо взаправду мой дом и мой же обособившийся орган, шевелящийся мотыльками, наконец приладились один к другому, и дом завертелся, будто юла, скрипя и громыхая.

Всё вокруг укрупнилось.

Что это? Былинки на ресницах или пиксели окружающей среды?

Гранулы дома, тусклые отсветы воспоминаний, микрофибра надежд или молекулярная структура земной атмосферы?

Где ещё я, а где уже не я?

Необозримый труп – настоящая свалка твёрдых отходов, на который слетелись птицы-падальщики, сбежались шакалы, сползлись насекомые и люди, люди, люди.

Я и есть этот труп, и все они терзают меня.

Я бессилен, и они питаются мной, отгрызают куски, копошатся в моих потрохах, заползают повсюду, черпают мудрость и сюжеты, якобы учатся на моих ошибках, изучают, урчат и причмокивают, расталкивая друг на друга.

Конвульсивной ладонью я сжал конскую ногу.

Такой и убить можно.

Морок пеленал плотнее и плотнее.

Малышом я ползал возле коня, трогал копыта, дёргал и гладил белую шерсть.

Дедушка любовался мной и приговаривал:

– Смотри, какая нога. Такой убить можно.

Детскими губками я повторял:

– Тякой убить мозна.

Этим копытом и шерстью убить мозна.

Мозна, мозна, мозна.

Дедушка вспоминал рукопашный бой на дороге. Ни о ком больше он не говорил с такой нежностью, как о своём первом противнике в штыковой атаке.

Насадил, перебросил. Насадил, перебросил.

Убить, убить, убить.

Зашибить головастика.

Из последних сил я завыл скособоченными губами.

– Эй, ты там как? – донёсся крик Кисоньки.

Крик Кисоньки сдул тошнотворный туман.

Мотыльков снесло, словно чихом великана.

Я лежал свободный и прозрачный, как будто меня всего протёрли чистой тряпкой.

Я отчётливо понимал, кто я.

Я один из оставленных на обочине. Я давно здесь укоренился.

Живу в краю соблазнённых и покинутых. Из гнезда увлекли, но по пути бросили. И там никто не ждёт, и здесь всё не так. Томимся, мы каемся, юродствуем отчаянно, лишь бы заметили.

Примите нас, полюбите.

А они бы и рады, да больно рожи у нас страшные. Потому страшные, что знакомые черты угадываются. И боятся нас, и презирают за то, что самих себя в нас видят. Самих себя, только поражённых неизлечимо.

Руки у меня в стороны, хер торчком, вылитый канделябр. Ногами хожу, руками хватаю, глазами моргаю, ртом ем, хером тычусь и не пойму, что вокруг творится. А вокруг бедные, но честные лица нурсултанов и койко-мест.

Далёкая машина вгоняет в меня острые сваи.

Слышите меня, мертвецы?

Слышите меня, грабители и убийцы, бедные, но честные, безвинно и заслуженно пострадавшие?

Меня переполнило возвышенное чувство.

Готов поспорить, если эту сцену ставить в театре, артист непременно начнёт орать.

По ходу монолога голос сделается всё громче и громче, и со слов «Слышите меня, мертвецы?» артиста уже не перекричишь.