Вслед – собачий лай и детский смех.

Я тронул очередную дверь.

Никто не лыбится и не пердит.

Вошёл, стою, перевожу дух.

Как такое могло произойти?

У меня провалы в памяти?

Видимо, я просто забыл одеться в угаре подготовки к приходу гостей. Сначала никто не обратил внимания, а во время грозы всё проявилось…

Кисонька, богиня, старухи, сиротка, плотник, дочь и Цыпочка… все видели.

Я прислонился к столбу, переводя дух.

Чердак похож на трюм перевёрнутого парусника. Везли меня в трюме, словно раба, потом налетела буря, корабль потерпел крушение, и теперь я в западне.

Со стороны кровати донеслось сопение.

Та самая, на которой богиня жарила страшно вспомнить что.

Сковородка почти пуста, только один прилипший кусочек.

Нахватавшись у оппонирующих нам опекунов новых слов, сиротка особенно удивила одним выражением.

Грубым и одновременно трогательным.

Когда она злилась, то сжимала кулачки и кричала: «Срать, срать, срать!»

Срать, срать, срать.

Толстые пальцы ног, торчащие из-под одеяла, шевельнулись.

Накрытая до половины бороды голова всхрапнула.

Я согнул ноги в коленях, руки вытянул вперёд для равновесия.

Разогнул, встал в полный рост.

Мало того, что он умудрился снова проникнуть в дом, так ещё и съел изжаренное для кошек собственное сердце.

Я поднял сковородку. Взвесил в руке. Тяжёленькая, опыт уже есть.

Приседаю, сковородку держу на отлёте для равновесия.

Сердце для кошек, сердце для кошек.

А где, собственно, кошки?

Где те самые, принадлежащие богине кошки, скрашивающие её одиночество, благородно позволяющие заботиться о себе?

Где эти пушистые аллергенные существа? Почему я их до сих пор ни разу не видел?

Присел – встал, присел – встал.

Никаких кошек нет в природе.

И такие убедительные, что у меня даже насморк.

Кошек нет, а этот есть.

Прямо под деревцем и зарою.

Лежи, милый, далёко.

Лежи, милый, глубо́ко.

Сковородка в вытянутой руке.

Присев ещё раз, отставил сковородку, взял паспорт.

Из паспорта выпала фотография девушки.

Фотография старая, девушка смотрит в сторону.

Мечтательный взгляд, как будто её сковородкой треснули.

С обратной стороны подпись: «Мама. Фото на памятник».

Я заполняю эти страницы то ровным, то скачущим почерком, иронизирую над прошлым, даже подвергаю его сомнению, а при этом думаю о будущем. Думаю, как моё сочинение встретит редактор, как оценят критики.

Меня упрекнут в пренебрежении адекватной композицией, вменят в вину то, что вывалил на читателей целый ворох обрезков своего лоскутного мышления. Настриг чего попало неровными кусками, набросал обрывков на манер салата.

Честно говоря, один и весьма строгий отзыв уже поступил.

И ведь не поспоришь.

Заглянув в чулан, в который давно не заглядывал, увидел то, в чём нуждался.

Висят на гвоздике, дожидаются.