А стипуха ему в этом семестре не капала – спасибо грымзе по марксизму-ленинизму, что вкатила по своему дебильному предмету противный трояк. Вот и крутись как знаешь. Фарцой без оборотного капитала не займешься, только и оставалось: вместе с другими бедняками разгружать ночами вагоны. Или даже собирать и сдавать пустые бутылки. На хавчик с грехом пополам хватало, но он ведь из дома в одних джинсах ушел. И в единственных кроссовках. И даже запасной пары носков не взял…

Хорошо хоть, один из приятелей поделился халявой. Предложил вместе подвизаться в похоронном бюро и писать за разумную плату портреты безвременно (или своевременно) ушедших граждан. Работка непыльная, но для Художника с большой буквы – такая тоска! Особенно если работать приходилось не с фотографии, а с натуры. То еще развлечение: бледный труп в гробу, рыдающие, пьяные родственники, да потом еще и претензии, что «умерший и на человека не похож».

В общем, через пару месяцев такой вольной жизни Митя готов был взвыть. А уж о том, чтобы повиниться и с позором вернуться домой, каждый вечер задумывался. Тем более что с новорожденной племянницей все, похоже, сложилось нормально. То ли сделали операцию, то ли так обошлось, но Митя пару раз из укрытия наблюдал: жена брата ходит по двору с коляской. И вид имеет вполне умиротворенный. Радуется, наверно, грымза, что родственника из квартиры выжила. Небось и комнату его под свои нужды осваивает, и хлопочет, чтоб выписали… Подобный самозахват надо в корне пресекать.

Но только до чего же не хочется возвращаться! Сначала долго и нудно виниться, а потом постоянно видеть эти укоризненно-тоскливые рожи…

Спас его отец, хотя уж он-то в их скучно-благородной семейке всегда считался человеком абсолютно ненадежным. Его судимости мать скептически именовала «очередными командировками», а когда батяню выпускали, все силы прикладывала, чтоб он виделся с сыновьями как можно реже.

Зануда Клим к общению с отцом и не стремился, а вот Митяй по папе всегда скучал. И любил его. Тайно."

"Тут ему повезло вдвойне: и освободили папашу кстати, и к бывшей жене он сразу, как выпустили, заехал. Услышал от нее во всех красках о «подвиге» младшего сына. И тут же поехал к «подлецу» Митяю.

Заявился в общагу в особо голодный день, когда сын сидел на одном столовском винегрете за девять копеек и совсем уже собрался паковать жалкий скарб и навострять лыжи обратно в родительские пенаты.

Не зря же в газете «Правда» пишут: друзья познаются в беде. Ни мать, ни брат о судьбе Мити даже не беспокоились, а вот папаня, едва прослышал, тут же примчался. Роскошный, благоухающий одеколоном «О-жен», седовласый… И денег – полный лопатник.