Свет начал двигаться к балке, с которой сняли Иртемьева, постоял и переместился к голубятне. Замер, опустился вниз. Скрипнула дверца. Разбуженные птицы заволновались. Настал самый удачный момент: тот, кто залез в голубятню, ползет на карачках, беспомощен.

Курочкин вскочил, как пружина, и в два прыжка оказался у открытого лаза. Потайной фонарь светил от него, пряча филера в темноте. Он нацелил револьвер:

– Выходи… Попался…

Черное пальто и шляпа, глубоко насаженная на голову, укрывала. Курочкин не мог понять, кто это. Человек не спешил сдаваться. Попятился назад, пролез в отверстие, поднялся и стоял спиной.

– Руки подними, господин хороший…

Человек послушно развернулся. Курочкин смотрел в глаза и не мог отвернуться. Опустил оружие, потом поднял руку и приставил дуло к виску. Щелкнул спусковой крючок. Еще и еще… Патронов в барабане не было.

Захватив горсть камешков, Ванзаров швырнул в еле различимое лицо. Раздался крик боли. Лицо нырнуло в ладошки. Раненый попытался скрыться в темноте, но Ванзаров настиг его и заставил упасть лицом в кирпичную крошку.

– Курочкин, ко мне!

Из темноты выплыла фигура филера. Афанасий пребывал в глубоком изумлении…

– Это что же такое было, Родион Георгиевич? – пробормотал он.

– Приказал же: не смотреть в глаза! – крикнул Ванзаров, прижимая коленом спину лежащего. – Вяжи руки…

– Слушаюсь… Медуза Горгона, да и только…

Курочкин защелкнул на запястьях французские цепочки и поднял задержанного. На всякий случай надвинул шляпу на лицо. Чтобы спрятать страшные глаза.

– А ведь взяли, господин Ванзаров… Какого зверя изловили…

– Взяли, Афанасий… Взяли…

– Как говорится, на всякого мудреца довольно простоты…

– Верно: чем проще ловушка, тем надежнее…

Ванзаров ощутил такую усталость, будто не спал неделю. Он попросил Курочкина отойти в сторону на всякий случай, сдвинул шляпу на затылок и посмотрел в знакомое лицо.

– Я не боюсь, – сказал он. – Страх – это глупость. А для меня – непозволительная роскошь…

Медуза Горгона улыбнулась ему.

85

Адель Ионовна слушала. Глаза ее прекрасные полнились слезинками. Ванзаров готов был укусить себя за язык, но продолжал и продолжал рассказывать. Она слушала мужественно. Так подробно, как сама попросила. Как он не описал сегодня утром в докладной записке для Бурцова и Зволянского.

– Как это ужасно, – проговорила она. – Главное, что все кончено… Теперь окончательно. Я знаю, из-за кого погибла моя маменька… И мой отец… Конечно, мне остается сожалеть, что была с ним несправедлива. Это участь детей: жалеть о поступках, которые не исправить…

– Знание бывает трудным, – сказал Ванзаров.

– Нет, Родион Георгиевич, я этого и хотела.