— Сначала микстура… — спохватился доктор, и Вейре тут же скривился.

— А, может быть, лучше свежей воды? — посмотрела на Кратье с надеждой, и он кивнул.

— Хорошо. Сейчас принесут.

— И серебряную ложечку! — напомнила я.

Уже скоро я поила Вейре с ложечки. И лишь когда вдосталь напоила, спохватилась, что у него может быть какая-то инфекция. Но было уже поздно.

«Как Видий рассудит…» — вздохнула и принялась нашептывать на детское ушко продолжение истории про Нильса…"

"Конечно, слабенький Вейре то и дело засыпал, потом тревожно просыпался, и я снова начинала рассказывать то, что только что рассказывала.

Успокоенный моим присутствием, малыш успокаивался и снова засыпал, но как только я попыталась слезть с постели, донесся тихий голосок:

— Не уходите!

— Не уйду, Вейре. Только сяду на стул.

— Не хочу, — прошептал он, и я так и осталась полулежать с ним на постели. Спасибо доктору — подложил подушку под спину, и я смогла удобно расположиться, иначе бы бедная моя шея.

Вейре снова заснул, но он так жаждал узнать окончание истории, что разговаривал во сне.

В таком состоянии я не рискнула рассказывать волнительных моментов и наспех придумала хороший конец.

Однако Вейре просил рассказать его снова и снова, особенно про то, как Мартин подхватил Нильса у кромки воды, а филин подал упавшую в воду дудочку.

Сама не заметила, как задремала тоже. А когда очнулась, поймала на себе неприязненный взгляд герцога, сидевшего в кресле и не спускавшего с меня глаз.

Лежать при нем было неудобно, но Вейре спал и во сне держался за мою руку. Герцог это видел и именно за это ненавидел меня. Понимаю его досаду, но разве я в этом виновата?

Так я и лежала в помпезной детской, окруженная ненавистью герида, теплом Вейре и невольно думала, какие же они разные.

Герцог сложный человек. Честолюбивый, здоровый, полный сил, бодрости. Он даже двигается ловко и грациозно, хотя смешно так говорить о мужчине. И по сравнению с ним Вейре, как сломанная игрушка — одинокий, болезненный мальчик, без матери, мачехой которого станет та самая красавица. Только нужен ли ей чужой больной ребенок? Или я наговариваю на нее из зависти, и она станет хорошей мачехой?

Когда Вейре очнулся, я снова принялась гладить его, рассказывать какие-то сущие глупости.

Вспоминала потешки про мышек, лошадок и кошечек. Щекотала ему носик. От щекотки Вейре смешно фыркал и просил рассказать что-нибудь еще. А я и рада стараться. Какая же я сентиментальная дура, честное слово.

Мы с Вейре перешептывались, но стоило герцогу зайти, Вейре замыкался. Он меньше смущался при докторе, при няньке, однако при отце и гувернере упрямо, как отец, поджимал губы и молчал.

Герцог это отчетливо чувствовал, психовал, и в его глазах я отчетливо читала ярость, направленную против меня.