Когда я вернусь за стол, не хочу, чтобы мама увидела мои покрасневшие глаза. Ей и так тяжело, и мы договорились, что весь вечер будем смеяться и шутить, только чтобы отвлечь ее от тяжелых мыслей. А если кому-то совсем невмоготу, то пусть выходит из-за стола и идет прогуляться. Так я и поступила.

Правда, у меня была еще одна причина прийти в беседку. Вымученное веселье так меня вымотало, что Ран, сидевший напротив, обо всем догадался. Он тронул меня под столом за руку, а потом, когда никто не смотрел, сложил ладони домиком. Еще с осени это был наш тайный знак – «Встретимся в беседке». Я незаметно кивнула. Ран, придумав предлог, ушел первым, а чуть погодя и я выскользнула из-за стола.

И куда же он теперь запропастился, интересно знать? Хотя я даже рада была немножко поплакать, спрятавшись ото всех.

Я почувствовала, как его ладони легли мне на плечи, и следом ощутила, что Ран наклонился и прикоснулся губами к ямочке на ключице, а потом, когда я обернулась, поцеловал в губы.

– Соленые, – сказал он. – Плакала, моя рыбка.

Я неопределенно приподняла плечи. Но он и не спрашивал. Сел рядом, притянул поближе, обнял, соединив руки на моей талии. Хотел меня согреть – от озера тянуло прохладой. Все время забывал, что мне теперь никогда не бывает холодно, а я не напоминала. Я провела пальцем по тонкой линии шрама, белевшего на загорелой руке, и любовь, и нежность вновь заполнили меня всю целиком. Мне больше ничего не нужно в жизни – только этот теплый летний вечер и Ран. Живой. Живой. Живой. Иногда я повторяла это как заклинание.

А иногда случались минуты, когда я, даже зная, что все обошлось, чувствовала жгучее желание бежать к нему, где бы он ни был, только для того, чтобы прикоснуться и почувствовать его тепло, услышать его дыхание.

На моем пальце блестело колечко с голубым камешком. Я все же его приняла и даже нашла в себе силы простить родителей Рана. Вот только дату свадьбы еще не назначили. Теперь ни к чему торопиться, мы еще слишком молоды, и впереди целая жизнь. Хотя родители настаивали провести церемонию во время праздника Примирения, а мы не спорили. Нам было все равно когда: сейчас, через год или через несколько лет, ведь наши жизни и так принадлежали друг другу без остатка.

Мы не разговаривали, но иногда молчание может выразить больше, чем слова. Вот так бы, обнявшись, сидеть до заката, но я не хотела заставлять маму волноваться. Ничего, это не последний вечер.

– Пойдем? – вздохнула я.

Ран кивнул и поднялся, подавая мне руку. И тут мы увидели две детские головки, скрытые кустарниками шиповника. Две пары любопытных глаз наблюдали за нами. Дети, заметив, что мы их обнаружили, пустились было наутек, но Ран окликнул их по именам – он узнал дочерей садовника."

"– Микки, Лиззи, не бойтесь, подойдите.