А я просто повесила эту новость на него, трусливо рассчитывая, что он, как обычно, со всем разберётся. А Клим просто послушал меня и исчез.

Казалось, он пропал бесследно, оставив после себя только кулон на моей шее, пока на мой восемнадцатый день рождения не пришла посылка. Её принес курьер, когда я была дома у бабушки, жуя мизерный кусок любимого торта, вкус которого сейчас напоминал пластилин.

– А от кого она? – спросила у паренька, когда тот передал бланк для росписи.

– Да откуда же мне знать, если внутри записки нет, то и не узнаете.

Записки не было.

Коробка была большая, бледно-розовая, обтянутая приятным на ощупь бархатным материалом. Я развязала бант, которым она была перетянута, пока бабушка стояла рядом, наблюдая. Даже не сразу поняла, что внутри.

Множество леотардов, самых разных расцветок, из очень дорогой ткани. У меня был один такого производителя, мне его подарили после чемпионата мира. А тут их было так много, что я могу больше никогда не покупать леотарды, – хватит до конца жизни.

Меня вдруг пронзает догадка. Не мог он, не зная мой точный размер, сделать заказ. Поднимаю глаза на бабушку, вспоминая, как она спрашивала, не изменились ли мои мерки с того момента, когда мы последний раз заказывали мне форму, незадолго до расставания с Климом.

– Он хотел сделать тебе сюрприз.

Чувствую, как по щекам катятся огромные слёзы.

Произношу одними губами «бабушка», и она подходит обнимать меня, поняв, что я сейчас рассыплюсь на мелкие части. Рыдаю у неё на груди, пока она поглаживает меня по спине, успокаивая.

– Какая же ты у меня глупая маленькая девочка, – слышу её причитания.

– А что мне оставалось? – всхлипываю, защищаясь. – Не расстанься мы, не было бы Данилевского и предстоящей поездки во Францию.

Бабушка так и не поняла моей фанатичной любви к спортивной гимнастике, должно быть, ей казалось, что мои отношения с Климом – это что-то долгое, а я в свою очередь думала, что ничего дольше моих «отношений» с гимнастикой быть не может. Особенно если я выиграю олимпийское золото, то они войдут в историю, и я останусь в истории.

Отстраняюсь от бабушки, немного успокоившись. Вот как была плаксой всю жизнь, так ей и осталась.

– Бабуль, – внимательно её рассматриваю, – ты что-то похудела.

Замечаю новые морщинки на родном лице, тени под глазами, и одежда ей явно велика, да и, когда обнимала, она словно ещё более хрупкой стала. Хмурюсь. Я так редко бываю дома последнее время, что перемены во внешности бабушки сейчас кажутся разительными.

– Да замотаюсь на работе, даже перекусить некогда, – отмахивается бабушка, а мне всё равно что-то тревожно стало.

– Нельзя так, ты что, – приникаю снова к ней, закрывая глаза, слыша её любимые французские духи, – береги себя, пожалуйста.