Поднявшись по широкой лестнице на второй этаж, мы добрались до углового номера люкс, двери которого были чуть приоткрыты, а изнутри доносились негромкие мелодичные звуки.

В номере было не протолкнуться – на импровизированный концерт собралось человек тридцать-сорок, все по-уличному одетые – в пальто, куртки, шапки. Кому хватило мест – сидели на стульях и табуретах, остальные толпились за их спинами. Горело несколько свечей. В номере было прохладно. Играла музыка.

Орбели тут же уступили один из стульев, и он, не возражая, тяжело опустился на него, стараясь производить как можно меньше шума.

За пианино сидел худой мужчина лет сорока, на его руках были перчатки с вырезанными пальцами. Его слушали молча, затаив дыхание.

Никогда прежде я не слышал подобного исполнения «Симфонии №5» Бетховена. Тревожность и взлет, опасность и падение. Это был абсолютный восторг, катарсис. Насколько я был далек от классической музыки, но сейчас проникся до глубины души, и потом, когда последние звуки стихли, неистово аплодировал, как и все вокруг.

Пианист встал и поклонился.

- Владимира Владимировича на днях хотят эвакуировать в Москву, - негромко пояснил мне все тот же случайный знакомый, - он сильно истощен, на грани.

Но каждый день вечерами он играет для всех нас в этой комнате.

Софроницкий, между тем, начал следующее произведение. Меня осторожно тронули за локоть – Фадеев кивнул на дверь.

Мы вышли в коридор, и он извиняющимся тоном сказал:

- Простите, что отрываю. Понимаю, что редко выпадает счастье услышать маэстро. Но мне необходимо узнать все о той истории… все, что вы знаете и помните…

В общем-то, я не возражал. Мы отошли к одному из окон, которое как раз выходило на институт Вавилова – отличное место для наблюдения.

Окно было закрашено темной краской, но на левый нижний угол краски то ли не хватило, то ли она уже облезла, и я мог видеть все, что происходило на улице. Было темно, но мое зрение за последнее время улучшилось, и проблем это мне не доставляло, благо и в самом коридоре царил полумрак.

- Итак, слушайте, - начал я, поглядывая в окно, - в июле 1942 года по донецкой степи двигались отступающие части Красной Армии, а следом шли беженцы, но уйти через Донец никто не успел – к реке вышли немцы…

Я рассказывал о судьбе «Молодой гвардии», и Фадеев жадно слушал, не прерывая.

Глаза его блестели, кулаки непроизвольно сжимались в особо напряженных моментах, а зубы скрежетали. Он полностью погрузился в совсем еще недавнее прошлое, которое я описывал, сопереживая и ненавидя вместе с героями, терпя страдания и погибая рядом с ними.

- Жуткая история, - хрипло сказал он, когда я замолчал, - ее нельзя написать в истинном варианте, никто не поверит. Скажут, советская пропаганда. Мол, не могут немцы так поступать с людьми.