Метром ниже платформы проходили тройные линии рельс, тускло светились на закруглениях и уходили в темную пасть тунеля.

— Как же быть, — устало думал Александров. — Как же быть? Он не совсем прав, но, может быть, и я не прав. Я давно чужой Киселевым, Мамоновым, однополчанам, спекулянтам, комиссионерам, банкирам, кабатчикам. Дорогие соотечественники, я чужой, но разве я свой для дяди Поля и Мориса и для русских Морисов и Полей, в России. Я был офицером, носил погоны и темляк, но с этим кончено навсегда. Теперь на мне кэпи и бархатная блуза и руки у меня в копоти и мозолях.

С кем мне итти?

С жужжащим гулом и сквозным грохотом, сверля воздух, подошел поезд подземной дороги. Юноши с красными гвоздиками в петлице перекликались с девушками и смеялись так, как могут смеяться в Париже. Запел рожок кондуктора. Хлопнули дверцы вагонов, поезд с места рванулся вперед и пропал в черноте тунеля.

Александров все еще стоял на платформе и смотрел на тройные линии рельс. Три стальных рельсы, по средней бежит смертоносный ток. И он вспомнил, как на станции Трокадеро, в двух шагах от него, молодая женщина бросилась на рельсы, как ее скрутило, охватило лиловым огнем и подбросило и вокруг запахло палеными волосами и горелым мясом.

И вдруг он понял, что рельсы неудержимо притягивают его. Он вздрогнул, съежился, и повернулся к ним спиной. Под землей была ржавая духота и ночь, с которой слабо боролось электричество. На земле, над ним было солнце, зелень и алые гвоздики.

Куда же итти рабочему завода Ситроэн, бывшему полковнику Александрову? Куда?

VI

Четвертый день Печерский в Москве. Он ходит по московским мостовым и дышит московской пылью. После Парижа странно, что вокруг говорят по-русски и почти все одеты в блузы с отложными воротниками, грубые ботинки и сандалии.

Правда, встречаются молодые люди в диких вязаных жилетах и полосатых галстухах, девицы в линялых шарфах и розовых чулках, но разве могут здесь понимать грань между элегантной эксцентричностью и грубым, дикарским вкусом. Какое падение, какой мрак, после Больших Бульваров.

В первый же день Печерский купил себе кэпи и блузу с отложным воротником. В чистом, но неудобном номере гостиницы он долго рассматривал себя в зеркале и с удовольствием заметил, что отличается от тысячи людей в толстовках и кэпи, которых он встречал на московских улицах.

В сотый раз он рассматривал голубые, бесцветные глаза, выдвинутые скулы, лысеющий череп и неуловимую презрительную гримасу у губ. В общем он был доволен тем, что он не похож на москвичей, что он чужой в Москве. На улицах он радовался тому, что извозчики одеты в рваные армяки, и совсем жалкий вид имеют ободранные извозчичьи дрожки. И это после затора великолепных машин на площади Оперы. Печерский проходил мимо витрин магазинов.