Копается в дупле крючком, и как тебе сказать, глянул я, вокруг как бы посветлело, хотя была ночь, третий час. «Костя, — говорю, — как тебе сказать, но кажется мне, что опять я Емельян Михайлович Савчук, Таращанской дивизии». — «Правильно, — говорит Костя и снимает с себя английский трофейный термос, заработанный под Архангельском, и с благодарностью вручает зубной врачихе. Сели мы в броневик и поехали в прежней компании на вокзал. Вокруг стрельба, а я довольный, Костя довольный и братва вся довольная. Пробыл я на той должности в Киеве два с половиной месяца, и положила мне эта молоденькая врачиха пломбу, и держалась пломба у меня восемь лет, до самого Парижа, тут я ее и сменил. Вот какая история».

Он допил пиво, стукнул себя слегка ладонью по губам. Из-за театра на площадь выдвигалась колонна машин. Женщины в прозрачных и легких платьях, сияя драгоценностями, спускались по ступеням на площадь.

Автомобили казались дорогими футлярами для женщин и их драгоценностей. Подагрические старики в черном, твердых, как латы, белоснежных сорочках, покидали театр и накрывали цилиндрами желтые восковые лысины. Праздные толпы стояли на тротуарах и смотрели на чужие драгоценности, чужих женщин и чужие машины.

— А между прочим, — сказал повернувшись ко мне Емельян Михайлович, — а между прочим, тот самый Костя Рубцов и та самая докторша восьмой год муж и жена. Ничего живут. И дети есть, хорошо живут. Вот тебе и вся история. Кто на гражданской войне был — знает. Всякое бывало. И страху натерпелись, и крови было немало, ну и другой раз весело тоже было. Вот, скажем, зуб. История…"

"Ночь, площадь и город вели свою привычную соблазнительную игру, перемигиваясь огнями реклам и перекликались автомобильными рожками. Но Емельян Михайлович невидящим, рассеянным взглядом смотрел на площадь, похожую на танцевальный зал. Он видел темные пустынные улицы, черные, насупившиеся дома, слышал громы пушек, грохот перестрелки и тяжелую поступь грядущих, последних побед."