— Я просто сделал тебе рот пошире, чтоб разобрать твои слова, когда ты будешь признаваться мне, где спрятал свое черное сердце, — яростно выдохнул Аргент, переводя дух, горящими глазами неотрывно глядя в лицо Безумного Короля.

— Нет никакого сердца, Поэт, — хрипло расхохотался Король. Его порезанный рот разевался уродливо и жутко, и, казалось, эта рана ничуть не беспокоит его. — Только вы, романтичные идиоты, могли поверить в то, что я придаю какое-то особое значение форме вещей… сердце! Какая пошлая, наивная, детская глупость! Можно подумать, вы одни умеете играть… скажи, Поэт, каково это — много лет носить на груди и оберегать бесполезную никчемную стекляшку?!

Он снова расхохотался, издеваясь, всем своим видом выказывая пренебрежение к противнику, и Аргент, ни слова не говоря, снова кинулся на него — яростно и неудержимо, как пес, рвущийся к горлу врага.

— Я разучился верить лжецам, — кратко бросил он, и его голос слился с лязгом столкнувшегося оружия.

Безумный Король, отбив атаку Аргента, сам нанес ему не менее сокрушительный, тяжелый удар — от него Аргент вытянулся в струну, принимая на себя всю тяжесть могучего огромного тела некромага, закованного в броню, дрожа от напряжения каждой мышцей и бесстрашно глядя на все ближе и ближе придвигающееся к его лицу изуродованное и окровавленное лицо Безумного Короля.

— Ты все равно не узнаешь Правды, Поэт, — зловеще прохрипел Король окровавленным разодранным ртом, и Аргенту показалось, что он улыбается. — Она может быть у тебя под носом, а ты не видишь ее… Время истекает, Поэт. Еще пара минут — и Хранитель будет призван мной и станет Зеленым Драконом. Моим Драконом. Он уничтожит все, весь мир, все, что тебе дорого, и сражаться тебе будет не за что. Все кончено, Поэт. Вы проиграли. Ты опоздал.

На миг Уне, которая с ужасом наблюдала эту жуткую и жаркую плясу смерти, показалось, что что-то знакомо блеснуло на груди Безумного Короля. На его нагрудном панцире, в жутком сплетении змей и отлитых их тусклого металла черноглазых черепов.

Она много раз видела броню Аргента близко; разглаживала узоры пальцами, рассматривала причудливую мозаику черной чешуи. И неправильной формы сердце — маленький, прозрачный дымчато-черный бриллиант, — она видела не раз. Раз от раза менялись, словно цветы в калейдоскопе, сочетания черных мелких пластинок, выкладывая каждый раз новый узор на теле магистра, но это сердце, словно небрежный осколок, каждый раз было на месте. Под левой грудью; как раз напротив настоящего — живого, — сердца.

Уна знала каждую его грань, оттенок черной мути, наполняющей его, словно запертый в бутылке дым.