Нога, занесенная над нею, двигалась медленно, Уна успела бы увернуться, но странное оцепенение не отпускало ее. Время словно замерло, и она успела пересчитать все гвоздики на подошве занесенного над ней сапога, и узор, вырезанный в подошве — красивый единорог, вставший на дыбы.

Грохот и звон осколков вдруг стихли, стало оглушительно тихо — так, что в ночной тишине стали слышны песни цикад где-то далеко, — и Уна вдруг сообразила, что истукан на самом деле замер, застыл с нелепо задранной ногой и опустить ее не может."

"А в небе над каменными головами носятся, поблескивая сверкающими боками в лунном свете, Небесные Иглы, и по разбитому, искрошенному, покрытому трещинами полу идет Аргент — неторопливо и спокойно, словно великая битва, произошедшая здесь, с высоты полета ему показалась всего лишь забавной шахматной партией.

— Хорошая попытка, — заметил Аргент, останавливаясь возле Уны и подавая ей руку. Он не смотрел на нее, и его спокойствие, его протянутая ладонь испугали ее больше занесенной над нею ноги каменного исполина. Весь его вид — безупречный, опрятный, приглаженный, — словно говорил ей: «А с тобой я разберусь позже».

И это угнетало девушку больше, чем перспектива смерти… Наверное оттого, что она не до конца поняла во что они только что ввязались и как это опасно.

Но когда она вложила свои пальцы в ладонь Аргента и ощутила его тепло, осознание всего происходящего навалилось на нее словно горная лавина, сметая и круша ее самообладание и спокойствие, которые на самом деле оказались ничем иным, как шоком. Уна вдруг ощутила, как избито ее тело, как болят натруженные руки и отбитый при падении зад, как трясутся ноги — она попробовала встать и не смогла, ноги ей просто отказали.

Уна снова повалилась на пол, прижалась щекой к холодному камню и зажмурилась, чувствуя, как ее накрывают рыдания от ужаса и усталости. Аргент лишь мельком глянул на нее — перепуганную, испачканную в саже как трубочист, в растерзанной пажеской одежде — кажется, на груди от куртки отлетело несколько пуговиц, а шелковые белые туфельки были абсолютно черными и годились только на выброс, — и заступил ее, закрыв полой плаща от взгляда Корнелиуса.

От того, что Аргент обездвижил его воинство, у Корнелиуса случился прямо-таки припадок, он разразился потоком нечленораздельной драни, хрипя и брызжа слюной.

— Я великий некромаг! — орал он, бессильно потрясая кулаками. — Я велик настолько, что Вседверь дает мне все, что я попрошу! Я!..

— За тебя, — веско произнес Аргент, перебив словесный поток Корнелиуса, — всего лишь много заплатили. А величия в тебе нет; не льсти себе и не питай ложных иллюзий. Ты — ничто. А я, — его голос загрохотал от давно сдерживаемого гнева, — великий техномаг.