Нервные клетки связывает и перебивает током одержимое стремление встретиться. Даже осознавая, какой мучительной будет ее реакция на меня, и как страшно нас накроет.

«Я умнее тебя. Я быстрее. Я смелее. И я еще буду счастливой! А ты – никогда…»

Возможно, она уже переболела… Возможно, забыла… Возможно, снова счастлива… Пусть так. Пусть."

"Вроде не желаю ей зла, но порочная эгоистичная тварь, которая и является сутью моего естества, скулит и подвывает против голоса разума.

Не забывай… Не забывай, пожалуйста…

Помни. Люби. Гори со мной.

И как, блядь, все это ставить на тормоз, если даже в разрушенном до основания состоянии Маринка Чарушина – все, чего я хочу.

Засыпаю с болью. Просыпаюсь с болью. С болью существую.

В трезвом уме не маячит галлюцинациями. Но тогда перед мысленным взором стоят ее глаза. Тот выразительный армагеддон, с которым смотрела в последний раз, когда признала, наконец, что тошнит ее от меня.

Сука, не знаю, что и хуже… Я добрался до точки, где черным стало абсолютно все. Но, будучи вынужденным жить, я просто делаю это изо дня в день и жду спада.

В моменты, когда шманает особенно сильно, думаю о том, чтобы пойти знакомым путем – погрузиться в разврат, как в ебаную кому. Забыться и получить вместе с сексуальным удовольствием необходимое облегчение. Но проблема в том, что меня до сих пор так полощет от последней шкуры, даже дрочить противно. Засела внутри вся та мерзость, вся грязь, вся боль... Триггерит нещадно. Лишь вспоминаю свои ощущения – выворачивает.

А как она – моя Маринка – с этими уродом танцевала! Как целовала его! Как кайфовала! Как улыбалась ему! Словно и не было никакой любви. Зачем тогда втирала? Зачем писала этот дневник, этот список, эти сообщения… Зачем?!!! У меня, мать вашу, взрывается мозг!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Хорошо, что не видел, как они уходили. Не пришлось представлять, куда после бара отправились. Если к нему, то… Нельзя думать об этом! Нельзя!

Вдох-выдох.

Сука, как это больно… Сил не осталось терпеть.

Чтобы не сталкиваться лицом к лицу еще и с совестью, от Чары приходится морозиться. Благо Жора воспринимает мой нынешний заплыв как очередной круг блядства. Передает это остальным, и они особо не донимают.

Что с меня взять? Все в курсе, какая я скотина. Никто не удивляется. Тупо ждут, пока наебусь и снова в компанию вернусь.

Только батя Чаруш в один из дней вдруг лично является в мой ад. В притонище, где я когда-то совращал его дочь. Я себя и так из самых последних сил держу, а тут он. Вижу его, и таким чувством вины сносит, едва переживаю эту штормовую волну.