Но, когда слышу медленные шаркающие шаги на лестнице и поворачиваюсь, часть вопросов пропадает сама собой. По крайней мере тех, которые о ее прошлом и о тех месяцах, которые мы провели, не разговаривая и никак не пересекаясь.

Она выглядит просто ужасно.

Лицо опухло, глаза красные, как будто она плакала, не переставая, весь этот год.

Она снова заметно прибавила в весе.

Икры располнели, щиколотки тяжелые, как будто этот год Танян прожила за целую жизнь наперед.

Волосы грязно-розового цвета, губы раза в два больше, чем я помню. Явно не обошлось без «наполнителя».

Но на ней какой-то дешевый халат и ни намека на украшения.

Почему-то первым делом бросаю взгляд на безымянный палец правой руки — кольца нет.

Танян замечает это и нервно сует руку в карман, свободной плотнее запахивает полы халата на груди.

Она тоже меня изучает.

И ее большие губы поджимаются, а по щекам снова бегут слезы.

— Это тебе, — показываю стоящий на подоконнике бумажный пакет. — Там яблоки, бананы, яблочный сок. Вроде все, что можно роженицам.

Она неуклюже спускается с последней ступени и становится так, чтобы держаться от меня на расстоянии.

— Не нужно было, — говорит тем же надрывным голосом.

— Отдашь кому-нибудь, — пожимаю плечами. Честно говоря, мне вообще все равно, что она в итоге со всем этим сделает. Я просто поступила так, как считала правильным и нужным, и никакие проявления благодарности в ответ мне не нужны. — Когда?

— Вчера ночью, — после паузы говорит Танян. — Девочка, два девятьсот.

— Поздравляю. — Это, пожалуй, даже искренне. — Как назвала?

Она так на меня смотрит, будто я спросила, с чем она собирается ее готовить.

Снова подвисает тяжелая пауза.

— Андрей… — Танян сглатывает. — Он правда не у тебя?

— Я же здесь — как он может быть у меня? — Понимаю, что, наверное, нужно как-то сразу в лоб все высказать, обозначить свое отношение ко всему этому малобюджетному мексиканскому сериалу, но просто не хочется. Ради кого и чего? — Что случилось, Танян? Я могу чем-то помочь?

Моя бывшая лучшая подруга вздрагивает словно от крепкой пощечины.

Открывает рот, и я даже мысленно готовлюсь встретить волну ненависти, но вместо этого она тянется к другому карману халата, достает оттуда сигареты, зажигалку — и закуривает.

Она точно не курила и даже успешно отучила от этой дурной привычки Виноградова.

А сейчас затягивается как курильщик с двадцатилетним стажем.

— Он сказал, что не хочет ребенка, — говорит Танян, глядя куда-то вниз на лестницу, как будто там стоит призрак человека, который превратил живую веселую девчонку в обрюзгшую несчастную женщину, за год постаревшую лет на сто. — Когда я забеременела — сказал, чтобы я не смела оставлять ребенка. Что он не готов к детям и тем более не хочет ребенка от меня.