Я попятился на шаг и прижался к стене, потому что, вообще-то, мне нельзя было вставать с постели посреди ночи. А если я вставал, то только чтобы пойти в туалет или залезть к маме в кровать, но уж точно не спускался на первый этаж. В кухне были плита, и духовка, и ножи, которые были опасны для всех в нашей семье, но для меня – особенно, потому что я иногда забывал быть осторожным.

Скоро они снова заговорили, и я решился заглянуть в щелочку.

Папа Самир достал откуда-то шприц с длинной острой иголкой.

Я не любил шприцы.

Шприцы и невкусная еда – самые плохие вещи из всех, что я знал. Но если бы мне пришлось выбирать между невкусной едой и уколом, я выбрал бы невкусную еду. Невкусная еда остается невкусной совсем недолго, а когда проглотишь ее, она спокойно лежит в животе и уже никакого вкуса не имеет, а потом превращается в какашки, которые полезны для природы. А вот шприц делает больно и во время укола, и потом, потому что иголка втыкается глубоко-глубоко в тело.

Папа Самир воткнул иголку в руку Ясмин, и я сразу изо всех сил зажмурился. Я боялся смотреть на то, как иголка втыкается в тело, и не хотел смотреть на кровь – потому что не любил вид крови.

Я долго стоял с зажмуренными глазами, пока они снова не заговорили по-французски. Тогда я смог открыть один глаз.

Папа Самир достал какой-то пакет. Туда он положил шприц и листок и что-то опять сказал Ясмин.

Она встала на ноги и схватилась за стул. Лицо у нее было совсем белое, как будто она собиралась блевать, только она не собиралась. Вместо этого они пошли в прихожую, и мне пришлось снова прижаться к стене, чтобы меня не заметили.

Я постарался стать очень плоским, как камбала – это такая рыба, которую можно обвалять в панировочных сухарях, пожарить и есть с маслом и лимоном. Я задержал дыхание, чтобы меня не заметили, но в конце концов у меня закружилась голова и пришлось сделать вдох, потому что иначе я бы упал и тогда меня бы точно заметили.

Я слышал, как они одевались и обувались. Потом открылась входная дверь, и в комнату попал холодный воздух, он достал даже до меня, и я сразу замерз и захотел писать."

"Я шагнул прямо в прихожую, но ничего не случилось – они уже вышли. Там было пусто, дверь на улицу была заперта, но еще слышны были их шаги. Когда кто-то из них делал шаг, раздавались скрип и хруст, потому что на улице стоял мороз и земля промерзла, а еще кое-где лежал снег.

Я немного подумал и решил пойти следом. Мне не хотелось оставаться дома одному посреди ночи. А еще они оба – и папа Самир, и Ясмин – показались мне очень грустными, и я подумал, что их нужно утешить.

Я обул резиновые сапоги.

Потом открыл дверь на улицу.

А потом вышел.

Было довольно темно, но при свете луны я разглядел, что они пошли в лес.