Ей очень нравилось, когда я рисовал наш дом, или нашу семью, или всяких животных. Но когда я рисовал монстров, которые убивают детей ножами, мама была недовольна. Такие рисунки она не вешала на стену. Вместо этого она складывала их в стопку на книжной полке. А если на следующий день я спрашивал, где мой рисунок, она говорила:

– Ой, не помню, куда подевала его.

Еще у меня хорошо получалось печь, особенно смешивать муку с сахаром и яйцами и другими продуктами в разных пропорциях, а потом месить тесто. Еще я всегда убирал за собой. Маме это нравилось. Она говорила, что поддерживать порядок так же важно, как готовить еду, хоть это и неправда. Потому что если не будешь готовить еду, то не сможешь есть и тогда умрешь. А если перестанешь поддерживать порядок, никто от этого не умрет, только мама будет долго дуться.

Еще у меня хорошо получалось молчать. Если меня кто-нибудь обижал, я мог сколько угодно молчать, хотя мама, и фрекен, и Майя говорили мне, чтобы я прекратил.

Майя говорила, что молчать – неправильно и по отношению к тому, на кого я злюсь, и по отношению к самому себе.

– Ты же себя точно так же наказываешь, – говорила она.

Только мне было все равно.

Но вот что я умел делать лучше всего – это утешать. Мама говорила, это потому, что я умел догадываться, когда кому-то грустно, и это правда. Но мне кажется, другие люди тоже это замечали, просто у них было так много дел, что они не успевали друг друга утешить. Им приходилось делать уборку, отправляться на подработку, водить машины, ходить на девичники и мальчишники. А у меня было не так много дел, так что если я видел, что кому-то грустно, я его утешал.

Утешить человека не сложно. Нужно просто подойти к нему, обнять и сказать:

– Давай я тебя утешу.

Обычно для этого нужно немного времени, зато потом человек перестает быть грустным и снова радуется.

Я тихонько спустился по лестнице, потому что понял, что Ясмин грустит, и стал за нее переживать.

Она сильно плакала и много сморкалась. Еще она разговаривала с папой Самиром, но я не знал французский, так что ничего тогда не понял.

Я спрятался за кухонной дверью и стал подглядывать в щелочку между ней и стеной.

Папа Самир и Ясмин сидели за столом.

Ясмин прижимала руки к лицу, как будто у нее очень сильно болела голова. Она была очень печальной. На столе лежали смятое бумажное полотенце, листок бумаги и ручка.

Папа Самир тоже казался грустным, но одновременно и злым. Его лицо сморщилось, как в тот раз, когда я ухитрился попасть футбольным мячом ему прямо в писю.

Он сказал несколько слов по-французски, и Ясмин протянула руку за листком и ручкой. Потом она что-то там написала и протянула листок папе Самиру.

Ручка скатилась со стола и упала на пол, они вздрогнули и огляделись.