— Что тут было с ней обсуждать?

И тогда я рассказал ей всю историю, с мельчайшими подробностями, даже с теми, которые, может, и не имели никакого отношения к делу.

Кристина Боммер закурила сигарету и слушала молча. Закончив, я откашлялся и мрачно спросил, не хочет ли она еще чашку кофе. Она не ответила.

— Здесь какая-то нестыковка, — вдруг сказала она. — Нестыковка — в том, что ты рассказываешь.

Я улыбнулся, глядя в ее большие голубые глаза, любовался цветом ее волос, линиями, которые прорисовал свет, падавший сзади на ее затылок и шею.

Дым от ее сигареты благоухал, был сладок и ленив, словно отдых после тяжелой работы на солнце.

— Почему она позвонила тебе? Почему она прямо не позвонила Юлле, если знала, что он в опасности? Почему она знала, что некий Юлиус Боммер работает в «Утренней газете»? Почему ты не поспел туда вовремя, если она была так хорошо информирована? Кстати... ты сделал хоть какой-нибудь снимок Юлле, прежде чем обрезать веревку?

Я сидел, держа чашку в руке, и только раскрывал рот. Этой деве палец в рот не клади. Она была дотошнее, чем вчерашние полицейские. Они-то даже не спросили фотографа, фотографировал ли он.

Я глубоко вздохнул, прежде чем ответить.

— Послушай, когда ты спрашиваешь — почему то или другое так или не так... я не могу ничего ответить. Спроси лучше в полиции. А насчет фото... Дай подумать.

Большие голубые глаза холодно оглядели меня.

— Медленно думаешь, — сказала она.

— Фото — моя профессия, — ответил я запальчиво. — Я всегда снимаю, порой того сам не замечая.

На пленке было как минимум четыре кадра, это я знал. Кадры, на которых ее отец болтается на веревке, зацепленной за стропилину под потолком гаража. Разве можно было рассказывать об этом? И поймет ли она?

— У меня был приятель, который попал в переплет, — сказал я. — Он выскочил из репортерской машины и начал снимать парня, поджегшего себя перед каким-то посольством. Культурная элита Швеции живьем поджаривала моего приятеля за то, что он не кинулся сперва гасить того чокнутого. Когда мой приятель говорил: «Я всего лишь делал свое дело», ему объявили, что так же защищался комендант Освенцима Гесс.

Она слушала. Сидела тихо, внимательно следя за рассказом, дым от сигареты поднимался к потолку. Свет, падавший сзади, высвечивал каждую пушинку на ее голых плечах.

— Он неправильно говорил, этот мой приятель. — Я рассуждал медленно, чтобы быть уверенным, что сам не потеряю нить. — Ему бы не надо было толковать о работе. Ему бы надо было говорить о естественных рефлексах, то есть о том, что не подчиняется контролю.

Она сделала глоток из чашки. И ждала, что я еще скажу.

— Что произойдет, если какая-нибудь домохозяйка увидит, как какой-то парень себя поджигает? Скорее всего, завопит, как сирена.